— Хватит лирики, Альфонсо, — сухо, как щелчок кнута, бросил Крид. — Пациент теряет пульс. Начинайте.

Алфонсо взял с металлического подноса тяжелый стеклянный шприц с мутной жидкостью. Пятница вжался в холодную бетонную стену, зажмурив глаза, чтобы не видеть происходящего.

— Сладких снов, полковник, — Алфонсо наклонился над Мбасой, сверкнув своей фирменной, наглой улыбкой плейбоя. — Постарайтесь не захватить ад, пока я буду копаться в вашей груди. У нас на вас еще большие планы в этом мире.

Мбаса слабо, почти незаметно усмехнулся. Игла вошла в вену. Буквально через несколько секунд пожелтевшие глаза диктатора закатились, а огромное измученное тело тяжело обмякло на подушках. Писк кардиомонитора стал редким и вязким. Наркоз подействовал.

Алфонсо резко отвернулся от кровати. Улыбка мгновенно исчезла с его лица. Казанова и шутник умер — у операционного стола остался только абсолютно хладнокровный хищник.

— Пятница, свет! — рявкнул хирург.

Мавр дрожащей рукой дернул рубильник. Ослепительно яркие белые лучи бестеневых ламп ударили прямо на стол, выхватив из полумрака бункера серую, исполосованную старыми шрамами грудь диктатора.

Ал протянул руку. Пальцы в тонких перчатках привычно и жестко перехватили стальную рукоять скальпеля. Воздух в комнате словно сгустился. Даже вечный, могильный холод, исходящий от неподвижно стоящего Крида, отступил перед абсолютной, давящей концентрацией Змиенко.

Лезвие легко, без малейшего усилия рассекло плотную кожу Мбасы. Темная, густая кровь больного человека лениво выступила вдоль идеально ровного разреза. Алфонсо работал быстро, жестоко и без колебаний. Никаких лишних движений. Зажимы. Втягивание крови. Грубый, влажный хруст раздвигаемых ребер эхом отскочил от стен бункера, заставив Пятницу тихо заскулить.

Внутри зияющей раны вяло, с жуткими перебоями, трепыхался изношенный кусок мяса — старое, отравленное сердце Мбасы. Оно с трудом проталкивало кровь и доживало свои последние секунды.

— Время пошло, — бросил Ал в пустоту.

Его руки нырнули в грудную клетку. Точные, выверенные пережатия сосудов. Блокировка аорты. Старое сердце дернулось в последний раз, словно пытаясь вырваться из пальцев хирурга, и навсегда замерло.

Кардиомонитор пронзительно взвизгнул. Редкие писки слились в один длинный, непрерывный, бьющий по ушам звук. Прямая зеленая линия безжалостно прочертила экран.

Диктатор Мадагаскара, гроза джунглей и палач, был официально мертв.

Алфонсо тяжело выдохнул и поднял глаза на Виктора. Бессмертный стоял всего в метре от стола, не мигая глядя на вскрытую грудную клетку.

— Пациент мертв, куратор, — Алфонсо хищно, с безумным азартом оскалился, кивнув на открытый свинцовый кофр. — А теперь давай посмотрим, умеют ли русские врачи воскрешать королей. Давай сюда эту чертову плутониевую батарейку. У нас есть ровно четыре минуты, пока его мозг не превратился в кашу.

Интерлюдия: Дневник Пятницы (Четыре минуты в аду)

Пронзительный, непрерывный писк кардиомонитора ввинтился мне прямо в мозг. Прямая зеленая линия. Мбаса мертв.

Меня зовут Жан Поль Нгуду Тамси. Еще три года назад я сидел в уютном кафе на бульваре Сен-Мишель в Париже. Я пил горячий эспрессо, курил крепкие французские сигареты и с жаром спорил с однокурсниками по Сорбонне о марксизме, свободе и судьбах угнетенной Африки. Мы цитировали Сартра. Мы верили, что черному континенту нужна лишь искра просвещения, чтобы сбросить цепи.

Какими же самонадеянными идиотами мы были.

Свобода пахнет не свежими газетами и кофе. Свобода, реальная власть и политика пахнут так, как сейчас пахнет в этом бетонном бункере: вскрытой грудной клеткой, формалином, страхом и железом.

Мои руки трясутся так сильно, что я едва не роняю лоток с зажимами. Я вжимаюсь спиной в ледяную стену, пытаясь стать невидимым. Но здесь от них не спрятаться.

Я смотрю на Альфонсо. Мой хозяин. Человек, который купил выпускника факультета политологии за ящик советской сгущенки на невольничьем рынке и дал мне издевательскую кличку «Пятница».

Сейчас он стоит по локти в крови одного из самых страшных диктаторов Африки и… улыбается. Его красивое, породистое лицо искажено животным азартом. Для него это не спасение жизни. Для него это игра. Он хищник, который играет с плотью, как механик с деталями сломанного двигателя. В его идеальной шелковой рубашке нет ни капли сочувствия. Он дьявол. И самое страшное — он чертовски обаятельный дьявол. Когда он шутит, тебе хочется смеяться вместе с ним, даже если он при этом отрезает кому-то ногу.

Но Альфонсо — это хотя бы человек. Извращенный, циничный, гениальный, но человек. Он любит женщин, дорогие костюмы и адреналин.

А вот тот, кто стоит в тени… Виктор Крид.

Но не могу смотреть на него дольше двух секунд. Мой желудок сводит судорогой каждый раз, когда его пустой, мертвый взгляд скользит по мне. На улице плюс сорок, а он в тяжелом шерстяном пальто. Он не потеет. Я ни разу не видел, чтобы он ел или спал. Он похож на древний труп, который забыли закопать, и теперь он ходит по земле, принося с собой холод.

И его големы. Те бледные солдаты за дверью. Я видел их в деле. Они не разговаривают. Они не моргают, когда им в лицо летит пыль. Когда в пустыне бербер выстрелил одному из них в плечо, тот даже не повернул головы — просто поднял автомат и разнес стрелку череп. У них нет души. Я читал про големов в старых книгах, но считал это сказками. Теперь эти сказки охраняют дверь в операционную с советскими автоматами в руках.

Зеленая линия на мониторе все еще прямая. Прошла минута.

Перевожу взгляд на стол. Развороченная грудь Мбасы похожа на мясную лавку. Человек, который расстреливал целые деревни и заставлял людей верить, что питается их сердцами, сейчас просто кусок мяса на алюминиевом столе. Вся его власть, все его солдаты и зенитки наверху не стоят ничего.

«Время пошло», — сказал Альфонсо. У него есть четыре минуты.

На соседнем столике, в тяжелом свинцовом ящике, лежит оно. Черное, матовое сердце из углерода и плутония. Радиоактивный бог из Москвы.

Я учился в Европе, я знаю, что такое радиация. Я знаю, что эта штука может работать десятилетиями. Они собираются вставить атомную батарею в грудь кровавому параноику. Они собираются сделать его практически бессмертным.

Зачем? Ради науки? Ради контроля над островом?

Нет. Глядя на ледяное лицо Крида и безумную улыбку Альфонсо, я понимаю правду. Они делают это, потому что им скучно. И потому что они могут.

Две минуты.

Альфонсо протягивает окровавленную перчатку в мою сторону.

— Пятница! Пинцет, живо! И не вздумай упасть в обморок!

Тут же вздрагиваю, хватаю стерильный инструмент и делаю шаг к операционному столу. В Сорбонне мне говорили, что мир спасет гуманизм. Здесь, в Мадагаскаре, я точно знаю: бога нет. Есть только скальпель Альфонсо Змиенко, вечный холод Крида и тикающий таймер.

И я должен подать пинцет, если хочу дожить до рассвета.

Время в операционной сжалось до размеров одной тяжелой, соленой капли пота, которая медленно ползла по лбу Альфонсо Змиенко.

Четыре минуты. Двести сорок секунд абсолютной клинической смерти. Именно столько отмерила физиология человеческому мозгу до того момента, как нейроны начнут необратимо распадаться от гипоксии, превращая жестокого диктатора в пускающий слюни овощ. Таймер в голове хирурга отсчитывал секунды с безжалостной, метрономной четкостью.

Свет бестеневых ламп бил по глазам, безжалостно выхватывая каждую деталь развороченной грудной клетки. Это больше не был человек. Это был сломанный биологический механизм, кратер из сломанных костей, разорванных фасций и темной, стремительно густеющей крови.

Альфонсо работал на пределе человеческих возможностей. Его длинные, аристократичные пальцы в окровавленных латексных перчатках порхали над раной с пугающей, почти демонической скоростью.