— Расширитель! Сильнее тяни, мать твою, я не вижу дугу аорты! — рявкнул Ал, не поднимая фиалковых глаз от месива плоти. Его голос, обычно бархатный и расслабленный, сейчас лязгал хирургической сталью.

Пятница, стоящий по ту сторону стола, был похож на призрака. Лицо мавра приобрело пепельно-серый, землистый оттенок. Он вцепился в рифленые рукоятки реберного расширителя Финокьетто побелевшими пальцами, изо всех сил раздвигая грудину Мбасы. Хруст хрящей и чавканье тканей стояли у Пятницы в ушах. Его мутило от густого, железистого запаха крови и вскрытых внутренностей, но животный, парализующий ужас перед Змиенко держал выпускника Сорбонны на ногах лучше любого адреналина.

— Давай сюда кофр. Живо! — скомандовал Ал, отбрасывая в лоток перепачканный зажим. Звон металла о металл резанул по нервам.

Пятница, сглотнув подступившую желчь, одной рукой продолжал удерживать расширитель, а второй, дрожащей, подтянул к краю стола тяжелый свинцовый чемодан.

Внутри, на ложе из серого поролона, покоился триумф советской радиационной медицины. Искусственное сердце. Оно было идеальным. Гладкий, матово-черный корпус из пиролитического углерода поглощал свет ламп. Внутри этого мертвого, холодного механизма спала абсолютная, вечная энергия изотопов плутония-238.

Контраст был чудовищным. С одной стороны — гниющая, слабая, уязвимая человеческая плоть Африки, истекающая кровью на алюминиевом столе. С другой — стерильный, математически выверенный радиоактивный бог, созданный в закрытых лабораториях Москвы.

Альфонсо с мрачным, хищным восхищением погрузил руки в кофр и извлек тяжелый черный насос.

— Двести секунд, доктор Змиенко, — голос Виктора Крида прозвучал из густой тени у входа в палату.

Бессмертный куратор стоял абсолютно неподвижно, сложив руки на набалдашнике трости. В своем тяжелом драповом пальто, наглухо застегнутом под самым горлом, он игнорировал удушающую жару бункера. На его мраморно-бледном лице не было ни капли пота, ни тени волнения. Он наблюдал за операцией не как человек, переживающий за пациента, а как инженер, оценивающий стыковку деталей.

— Заткнись, Витя. Я считаю, — процедил сквозь зубы Ал.

Он аккуратно, но жестко погрузил плутониевое сердце в зияющую пустоту грудной клетки диктатора. Механизм встал на место удаленного миокарда с тихим, влажным хлюпаньем.

Началась самая жестокая, ювелирная часть магии. Анастомоз. Синтетические гофрированные трубки клапанов импланта нужно было намертво, герметично сшить с живой, скользкой человеческой аортой, полыми и легочными венами. Если Алфонсо ошибется хоть на миллиметр, если дрогнет игла — чудовищное давление плутониевого насоса при запуске просто разорвет сосуды Мбасы изнутри, забрызгав потолок бункера радиоактивной кровью.

Игла замелькала в свете ламп. Алфонсо шил непрерывным обвивным швом. Его идеальная песочная рубашка давно прилипла к спине, пропитавшись холодным потом напряжения. Он матерился — тихо, грязно, по-русски, выплевывая слова сквозь стиснутые зубы, чтобы поддерживать ритм дыхания.

— Пинцет! Нить! Отсос, Пятница, убери кровь из перикарда, я не вижу нижний край! — короткие, рубленые команды летели одна за другой.

В этот момент Альфонсо Змиенко не был циничным бабником или плейбоем. Он был богом в своей кровавой стихии. Он чувствовал сопротивление тканей, упругость синтетики, он вязал узлы вслепую, доверяя только мышечной памяти, вбитой тысячами часов в анатомичках.

— Двадцать секунд, — снова ударил по нервам ледяной голос Крида.

— Готово, твою мать! Контур закрыт!

Алфонсо яростно затянул последний, двойной хирургический узел и одним резким движением отсек остаток нити. Он бросил иглодержатель на стол и тяжело, со свистом выдохнул, упершись окровавленными руками в края операционного стола. Грудь ходила ходуном.

Плутониевое сердце сидело в теле диктатора как влитое, стянутое с артериями черными синтетическими нитями.

— Пятница, отпускай расширитель и отойди, — хрипло скомандовал Ал, не сводя фиалковых, горящих безумным азартом глаз с черного механизма. — Сейчас мы узнаем, Франкенштейн я или просто мясник.

В операционной повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь натужным гудением старых советских кондиционеров и монотонным, непрерывным писком кардиомонитора, который всё еще фиксировал клиническую смерть. Прямая зеленая линия на пузатом экране безжалостно резала пространство палаты.

Пятница, повинуясь приказу, медленно, трясущимися руками ослабил винты реберного расширителя. Инструмент со скользким металлическим лязгом поддался, и развороченная грудная клетка диктатора слегка осела, обнимая своими краями инородный, матово-черный предмет.

Плутониевый насос лежал в кровавой колыбели перикарда. Он выглядел как артефакт инопланетной цивилизации, брошенный в первобытную грязь. Никакой пульсации. Никакого тепла. Абсолютная статика пиролитического углерода.

Альфонсо Змиенко не сводил глаз с анастомозов — мест, где черные синтетические гофры клапанов намертво переплетались с желтовато-багровой человеческой аортой. Швы были идеальны. Он знал это. Но сейчас в игру вступала беспощадная физика.

Хирург протянул правую руку в окровавленной перчатке. Указательный палец медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление пространства, скользнул по гладкой холодной поверхности импланта. Там, в небольшом углублении на боковой панели, находился микроскопический тумблер стартера. Физический триггер, высвобождающий тепловую энергию изотопов плутония-238 и преобразующий ее в кинетическую мощь.

Альфонсо затаил дыхание. В этот микросекундный зазор между жизнью и смертью даже его железобетонный цинизм дал трещину. Если московские инженеры ошиблись в расчетах гидродинамического сопротивления хотя бы на долю процента, мощнейший толчок искусственного желудочка просто порвет гниющую плоть Мбасы в клочья, и Альфонсо захлебнется радиоактивным фонтаном.

Змиенко хищно оскалился, глядя на серое лицо мертвеца.

— Ну, с богом, товарищ полковник. Добро пожаловать в будущее.

Палец с силой вдавил тумблер.

Секунду не происходило ровным счетом ничего. Абсолютное ничто. Прямая зеленая линия на мониторе продолжала свой равнодушный бег. Альфонсо почувствовал, как по спине, прямо между лопаток, поползла ледяная капля пота. Не сработало? Брак?

А затем бункер содрогнулся.

Из самых недр вскрытой груди диктатора раздался звук. Это не было похоже на мягкое, влажное человеческое сердцебиение — привычное «тук-тук, тук-тук». Это был тяжелый, индустриальный, пневматический удар, сменившийся низким, зловещим гудением трансформаторной будки.

КЛАЦ-ш-ш-ш. КЛАЦ-ш-ш-ш.

Мощнейший гидродинамический толчок ударил по сосудам. Огромное, безжизненное тело Мбасы вдруг страшно дернулось на алюминиевом столе. Спина диктатора выгнулась дугой, словно через его позвоночник пропустили несколько тысяч вольт. Ремни, фиксирующие его запястья, жалобно скрипнули.

Черный углеродный насос в груди ожил. Он дергался с пугающей, механической ритмичностью, безжалостно проталкивая литры загустевшей крови по старым, изношенным магистралям.

Альфонсо впился взглядом в швы. Аорта мгновенно вздулась, наливаясь тугой, пульсирующей мощью, но синтетические нити выдержали. Ни единой капли мимо контура. Давление было колоссальным, но советская хирургическая сталь и гений Змиенко оказались сильнее законов природы.

Серый, землистый цвет лица Мбасы начал исчезать прямо на глазах. Мертвенная бледность стремительно сменялась багровым, яростным приливом крови к капиллярам. Губы диктатора порозовели. Грудь, повинуясь искусственному кровотоку, конвульсивно дернулась, втягивая в парализованные легкие порцию спертого бункерного воздуха.

В этот же момент непрерывный, давящий на уши писк кардиомонитора захлебнулся. Аппарат издал странный хрип, электроника попыталась осознать новые вводные, и вдруг зеленая линия сломалась.

Она взмыла вверх острым, как бритва, пиком. Затем опустилась. И снова взмыла.