— То ли еще будет, Адя, — хирург весело чокнулся своим бокалом с бокалом демона. Тонкий хрусталь издал мелодичный звон. — Мы летим в Париж образца семьдесят четвертого года. Мода, диско, богема и полное отсутствие моральных тормозов. Уверен, мы с тобой там отлично впишемся. Пей. Нам предстоит очень много работы.

Салон первого класса «Боинга» напоминал закрытый клуб для избранных, где время замерло в облаке дорогого табачного дыма и звоне тонкого хрусталя. В семьдесят четвертом авиация еще сохраняла тот налет аристократизма, который позже сожрут лоукостеры и пластиковые стаканчики. Здесь же стюардессы в коротких юбках и пилотках набок двигались с грацией балерин, разнося на серебряных подносах паштет из гусиной печени и ледяную водку в запотевших стопках.

Альфонсо откинулся на мягкую спинку кресла, вытянув ноги. На коленях у него лежал свежий номер «Плейбоя», но мысли хирурга были далеки от глянцевых красоток. Он лениво наблюдал, как за иллюминатором медленно проплывают облака, подсвеченные закатным солнцем.

— Знаешь, Адя, — хирург поболтал в бокале остатки «Вдовы Клико», — в Москве сейчас, небось, очередь за туалетной бумагой и профсоюзные собрания о вреде западного влияния. А я сижу тут, лечу в логово империализма с чемоданом камней, за которые в Союзе дают расстрел с конфискацией. Парадокс, не находишь?

Адельхард, который с поразительной скоростью освоил управление кнопками наклона кресла, меланхолично листал каталог беспошлинной торговли.

— Парадокс — это то, что вы называете это прогрессом, Ал, — демон даже не повернул головы, его янтарные глаза светились мягким, почти уютным светом. — У вас в семьдесят четвертом люди всё еще умирают от банального инфаркта, зато научились подавать горячее полотенце на высоте десяти тысяч метров. В Бездне мы ценим другие удобства, но этот ваш… как его… коньяк «Курвуазье»? Весьма недурно. Пожалуй, это единственное, ради чего стоило придумывать перегонные кубы.

— Коньяк — это святое, — согласился москвич, прикуривая «Данхилл» от тяжелой золотой зажигалки. — Слушай, а как там у вас с курсом валют? Если я решу конвертировать пару тысяч душ в местную наличность, нас интерпол не примет прямо у трапа?

Тиун наконец отложил каталог и посмотрел на напарника. Его человеческий облик был безупречен, но в глубине зрачков всё равно плескалось нечто древнее и холодное.

— Интерпол — это кучка клерков в дешевых костюмах. Они не видят дальше своего носа. Проблема не в них, а в Системе. Твой инфернальный баланс — это чистая энергия, Ал. Ты не можешь просто вытащить из кармана пачку франков, материализовав их из пустоты. Вернее, можешь, но тогда реальность вокруг нас начнет сворачиваться в трубочку. Нам нужны посредники. Смертные, которые добровольно отдадут свое золото за твои… услуги.

— Для того и летим, — Змиенко похлопал по дипломату у себя под ногами. — У меня в Париже есть один старый знакомый. Жан-Пьер, антиквар с очень гибкой совестью. Он еще в сорок пятом помогал нашим вывозить ценности из Берлина. Думаю, он не откажется посмотреть на африканские сувениры.

— Жан-Пьер… — задумчиво повторил Адельхард, пробуя имя на вкус. — Звучит как имя человека, который закончит свои дни в очень неуютном секторе Третьего Круга. Люблю таких. С ними всегда проще договориться.

Самолет начал плавное снижение. За окном сквозь вечернюю дымку проступили огни Парижа. Город светился, как россыпь тех самых алмазов, что лежали в чемодане хирурга. Эйфелева башня, похожая на изящную иглу, пронзала горизонт.

— Пристегните ремни, господа, — пропела стюардесса, ослепительно улыбнувшись Змиенко. — Мы совершаем посадку в аэропорту Орли. Температура в Париже — пятнадцать градусов тепла. Приятного вечера.

— Слышал, Адя? Пятнадцать градусов, — Ал хищно улыбнулся, затягивая ремень. — Никаких джунглей, никакой лихорадки и никаких обдолбанных диктаторов. Только старая добрая Европа, пропитанная духами, деньгами и пороком.

— И душами, Ал, — тихо добавил демон, поправляя галстук. — Не забывай про души. В таком большом городе их всегда в избытке, и большинство из них стоят сущие копейки.

Борт мягко коснулся бетонки, взвыли двигатели на реверсе. Двое мужчин в идеальных костюмах, подхватив свои вещи, направились к выходу. На паспортном контроле французский офицер, увидев советские дипломатические паспорта и уверенные, сытые лица пассажиров, даже не стал задавать лишних вопросов. Штамп, короткое «Merci», и двери аэропорта распахнулись перед ними, впуская внутрь прохладный парижский воздух, пахнущий жареными каштанами и дорогим бензином.

У входа их уже ждал черный «Ситроен DS» с характерным футуристическим силуэтом — та самая «Богиня», символ французского шика семидесятых. Водитель в фуражке почтительно распахнул дверцу.

— В отель «Риц», — небрежно бросил Змиенко по-французски, усаживаясь на заднее сиденье.

Машина плавно тронулась, мягко покачиваясь на гидропневматической подвеске. Альфонсо посмотрел в окно на мелькающие неоновые вывески. Париж семьдесят четвертого года задыхался от собственной роскоши и свободы. Для советского врача, привыкшего к серости и дисциплине Двадцать восьмого отдела, это место было идеальной операционной. Здесь никто не спрашивал, откуда у тебя бриллианты, если ты умел правильно держать бокал.

— Ну что, Адельхард Васильевич, — Ал повернулся к демону, который с детским любопытством рассматривал устройство пепельницы в дверце машины. — Добро пожаловать в цивилизацию. Завтра начинаем кутеж, а пока… надо бы заказать в номер бутылочку «Дом Периньон» и присмотреться к местной элите. Чувствую, этот город нам еще задолжает.

Черный «Ситроен DS» бесшумно скользил по мокрому после недавнего дождя асфальту, отражая покатыми боками россыпь неоновых огней. Париж семьдесят четвертого года дышал полной грудью. Сквозь приоткрытое окно в салон врывался пьянящий коктейль запахов: терпкий аромат крепких сигарет «Житан», сладковатый шлейф дорогих духов «Шанель» от проходящих мимо женщин в элегантных плащах и густой, сытый дух жареных каштанов.

— Смертные забавно обставляют свои пороки, — бархатный голос Адельхарда нарушил тишину салона. Демон с искренним интересом разглядывал пеструю толпу у входа в кабаре «Лидо». — Столько неона и мишуры, чтобы скрыть банальную похоть и жадность. В Бездне мы предпочитаем более честный подход. Пыточные крюки не принято украшать гирляндами.

— В этом вся соль, Адя, — хирург лениво потянулся на мягком кожаном сиденье, провожая взглядом стайку длинноногих манекенщиц. — Иллюзия приличия. Если ты продаешь душу в грязном подвале, ты — маргинал. А если делаешь это под хрустальной люстрой, попивая шампанское — ты элита. Мы сейчас едем именно к элите.

Машина плавно вывернула на Вандомскую площадь и замерла перед монументальным фасадом отеля «Риц». Швейцар в ливрее с золотыми галунами почтительно распахнул дверцу, ожидая увидеть привычных арабских шейхов или голливудских звезд. Однако из салона неспешно вышли двое мужчин в строгих, безупречно пошитых костюмах.

Трикстер первым ступил на брусчатку, поправил манжеты и небрежно бросил швейцару щедрые чаевые. Тяжелый дипломат с негранеными алмазами, способными обрушить мировой рынок, москвич нес сам — доверять такой актив носильщикам было бы верхом легкомыслия и непрофессионализма.

Холл «Рица» встретил гостей дворцовой роскошью: лепнина, тяжелый бархат портьер и приглушенный звон хрусталя из лобби-бара. За стойкой регистрации дежурил седовласый консьерж с осанкой потомственного аристократа. Бросив профессиональный взгляд на красные советские паспорта, француз едва заметно нахмурился. Представители дипкорпуса СССР обычно селились скромнее и редко бронировали королевские люксы без предварительных правительственных телеграмм.

— Месье Змиенко? — консьерж вежливо, но с отчетливой прохладцей обратился к врачу. — Ваша бронь подтверждена. Однако…

Договорить служащий не успел. К стойке плавно, с текучей грацией крупного хищника, подошел маг-рыцарь. Адельхард оперся руками о полированное красное дерево и посмотрел прямо в глаза французу. Морок надежно скрывал рога и алую кожу, но пронзительный, гипнотический свет янтарных глаз ударил по разуму смертного наотмашь.