Альфонсо зло усмехнулся, опираясь обеими руками о холодную сталь столешницы.
— Мне просто не хватит чертового времени на идеальное убийство! Я сдохну от банального инфаркта или старости раньше, чем найду ключ к твоему метаболизму. Это игра с шулером, у которого в рукаве бесконечная колода. Так что можешь пускать меня в расход прямо сейчас. Сэкономишь Двадцать восьмому отделу казенный спирт и кучу дорогих реактивов.
В зеленом кафельном прямоугольнике операционной снова повисла тишина. Но теперь она была другой. Исчезло давящее, свинцовое напряжение неминуемой казни. Выцветшие глаза древнего существа внезапно утратили холодное презрение, сменившись предельной, пугающей серьезностью.
Виктор Крид медленно отступил на шаг. Набалдашник его трости глухо стукнул по советской напольной плитке.
— Вы верите в богов, хирург? — вопрос прозвучал настолько неожиданно и неуместно среди стерилизаторов и центрифуг, что Змий на секунду потерял дар речи.
— Я советский ученый, — москвич нервно дернул плечом, пытаясь скрыть растерянность за привычным сарказмом. — Мой бог — это скальпель. Мои пророки — Менделеев и Павлов. А в церковные сказки пускай верят те, кто не умеет читать биохимические анализы крови.
— Блестящий, предсказуемый ответ дикаря, который научился добывать огонь с помощью кремня и теперь считает себя властелином Вселенной, — куратор не улыбался.
Начальник поднял свободную руку в черной кожаной перчатке. И в этот момент законы физики, железобетонно работавшие в стенах бункера, дали катастрофический сбой.
Воздух вокруг вытянутой руки бессмертного начал гудеть. Это был не звук бакинского кондиционера, а низкочастотная, зубодробительная вибрация, от которой заложило уши. Стерильное пространство операционной вдруг пошло рябью, как вода в пруду от брошенного камня. Люминесцентные лампы под потолком отчаянно замигали, заливая кафель тревожным стробоскопическим светом.
Изумленный материалист отшатнулся назад, намертво вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Прямо на его глазах реальность треснула. Крид небрежным, почти будничным жестом вонзил пальцы в пустоту перед собой, и пространство поддалось, разрываясь с мерзким звуком рвущегося мокрого шелка.
В воздухе образовалась рваная, пульсирующая воронка. Пространственный разлом, источающий невыносимый холод и густой, бьющий по обонянию запах грозового озона, смешанного с ароматом вековой пыли. Внутри этой раны на теле мироздания клубился абсолютный, первозданный мрак, жадно поглощающий неровный свет лабораторных ламп.
Трикстер забыл, как дышать. Весь его блестящий, рациональный ум, выстроенный на строгих постулатах медицинских институтов, с оглушительным треском рушился в бездну. Галлюцинация? Воздействие неизвестного нейротоксина? Массовый гипноз? Мозг лихорадочно искал логическое объяснение происходящему безумию, отказываясь принимать невозможную картину.
Бессмертный погрузил руку по самый локоть в извивающийся пространственный карман. Его лицо оставалось маской отрешенного спокойствия, словно он просто доставал папку с документами из ящика стола. Спустя мгновение куратор с силой выдернул руку обратно, и разлом с громким хлопком схлопнулся, оставив после себя лишь запах жженого озона и легкую дымку.
Змиенко сглотнул вставший поперек горла ком.
На раскрытой ладони Виктора лежало нечто, не поддающееся никакому рациональному описанию. Сгусток абсолютной, непроницаемой черноты размером с крупное яблоко. Субстанция непрерывно двигалась, перетекая из одной формы в другую, то выпуская крошечные глянцевые щупальца, то сворачиваясь в идеальную, гладкую сферу. Она отливала густым нефтяным блеском, и казалось, что этот ком мрака обладает собственной, злобной и невероятно голодной волей.
Температура в комнате упала до арктических значений. Пар вырвался изо рта ошеломленного врача.
— Ваши пророки были слепы, доктор, — голос древнего существа эхом разнесся по лаборатории, перекрывая гул вернувших себе ровный свет ламп. — Они видели лишь крошечную часть спектра. Вы правы в одном: век человека слишком жалок, чтобы бросать вызов вечности. Но правила игры можно изменить. Если, конечно, у вас хватит смелости шагнуть за край своей уютной, предсказуемой науки.
Черный симбиот на ладони в черной перчатке хищно дернулся, словно почувствовав запах свежей, полной амбиций крови, пульсирующей в венах оцепеневшего хирурга. Идеальный, привычный мир советского бункера треснул пополам, впуская в себя чистое, инфернальное безумие.
Черная нефть на ладони куратора пульсировала, словно крошечное, вырванное из груди сердце абсолютного мрака. Субстанция тянула тончайшие, похожие на дымные нити щупальца в сторону застывшего у стола врача, явно реагируя на живое тепло человеческого тела.
— Что это за дрянь? — хрипло выдавил москвич, рефлекторно отступая на полшага назад. Блестящий академический разум отчаянно пытался классифицировать увиденное как неизвестный вид тропической плесени или результат жуткой мутации изотопов, но инстинкты вопили о совершенно иной, чужеродной природе сгустка.
Виктор Крид брезгливо поморщился, глядя на копошащуюся в его руке тьму.
— Я устал нянчиться с вами, доктор, — голос древнего существа звучал глухо, словно из-под толщи векового льда. — Вы переросли уровень скальпелей, центрифуг и примитивных химических ядов. Ваш гениальный, воспаленный эгоцентризм требует совершенно иного масштаба. То, что вы видите перед собой, когда-то очень давно называлось личным писарем Господа.
Хирург нервно хохотнул. Звук получился жалким, надломленным.
— Писарь Господа? Витя, ты перегрелся под экваториальным солнцем. Это звучит как бред сумасшедшего сектанта, обчитавшегося запрещенной литературы.
— Можете называть это высокоорганизованной плазмой или квантовым вирусом, если вашей материалистической картине мира так будет уютнее, — ледяным тоном парировал бессмертный. — Суть от этого не изменится. В эпоху всеобщей цифровизации, которая еще только ждет ваш примитивный мир, эта тварь эволюционировала в разумный даркнет. Информационную сущность, питающуюся пороками и тайнами. А сейчас… сейчас это всего лишь забавная безделушка. Игрушка некоего Малика Де Сада.
Имя прозвучало в зеленом кафельном аду как удар тяжелого могильного колокола. Малик Де Сад. Демон из тех слоев реальности, куда Двадцать восьмой отдел даже не пытался заглядывать. Для советского ученого, воспитанного на строгих трудах Маркса и физиологии Павлова, эти слова были абсолютной, концентрированной дичью. Но парадоксальным образом чужеродное имя намертво, раскаленным клеймом впечаталось в подкорку, вызывая необъяснимую, первобытную дрожь в коленях.
— Демоны? Даркнет? — трикстер потер виски ледяными пальцами, чувствуя, как начинает кружиться голова. Температура в пультовой всё еще болталась около нулевой отметки, пар вырывался изо рта при каждом выдохе. — Шеф, если это новый экспериментальный метод психологического давления…
— Заткнитесь и слушайте, — безжалостно оборвал подчиненного начальник. Выцветшие глаза Крида вспыхнули жутким, мертвенным светом. — Вы жаловались на короткий век. На то, что у вас нет времени взломать мою физиологию. Я дам вам это время. И инструменты, о которых ваша хваленая советская наука даже не смеет мечтать.
Куратор сделал медленный шаг вперед, протягивая ладонь с клубящимся черным симбиотом ближе к лицу ошеломленного собеседника.
— Тысячелетия назад я очнулся среди раскаленных песков древней Эфиопии, — голос Виктора стал тише, но каждое слово вбивалось в сознание слушателя заржавленным гвоздем. Впервые за всю историю их знакомства бессмертный приоткрыл завесу своей собственной, истинной тайны. — Мне попытались навязать дар. Систему Царя Соломона. Идеальный, безупречный математический алгоритм, который должен был сделать меня всемогущим наместником небес на земле.
Начальник презрительно искривил тонкие губы.
— Но на деле это был просто рабский ошейник. Изящная цепь, выкованная из божественного света, чтобы я беспрекословно исполнял чужую волю. Я не терплю ошейников, доктор. Ни советских, ни божественных. Поэтому я вырвал эту Систему из своей души с корнем. Мясом, кровью и осколками собственного разума. А заодно перерезал глотки целому пантеону тех старых, самодовольных богов, что решили сделать меня своей послушной марионеткой.
