Холодный, стерильный свет люминесцентных ламп безжалостно выхватывал каждую микроскопическую трещинку на зеленом советском кафеле. Лаборатория Двадцать восьмого отдела, надежно укрытая под многометровой толщей бетона, жила в своем собственном, искусственно замороженном времени. Монотонно гудел компрессор пузатого холодильника «ЗИЛ», а где-то в глубине изолированного комплекса мерно вращались тяжелые медицинские центрифуги, перегоняя зараженную плазму.

Змиенко сидел за массивным металлическим столом, закинув ноги в дорогих туфлях прямо на кипу проштампованных секретных отчетов. Врач лениво крутил в пальцах незажженную папиросу. Перед ним, в стеклянном боксе за толстым армированным стеклом, неподвижно лежал очередной «материал» — молодой повстанец с выжженными радиацией нейронными связями. Идеальная, послушная кукла из плоти, лишенная воли и памяти. Очередной триумф передовой науки, вызывающий теперь у своего создателя лишь глухую, липкую тоску.

Тяжелая гермодверь шлюза с привычным сытым шипением уползла в стену. На пороге возник Виктор Крид. Куратор, как всегда наглухо застегнутый на все пуговицы нелепого для экватора драпового пальто, шагнул в операционную, тяжело опираясь на серебряный набалдашник трости. Бессмертный принес с собой запах вековой пыли и ледяного спокойствия, мгновенно подавивший аромат тропической ночи, едва уловимо тянувшийся из вентиляции.

— Показатели усвоения изотопной матрицы упали на четыре процента, доктор, — сухой, лишенный интонаций голос начальника нарушил тишину пультовой. — Москва недовольна. Вы срываете график калибровки и тратите реактивы впустую.

Хирург даже не шелохнулся. Он лишь перевел равнодушный взгляд фиалковых глаз с биоманекена на древнее существо. Трикстер чиркнул спичкой, раскуривая папиросу, и нарочито медленно выпустил густое облако дыма прямо под красный запрещающий знак на стене.

— Напиши в Москву, Витя, что местный климат пагубно влияет на период полураспада энтузиазма, — лениво отозвался москвич, стряхивая пепел в пустую чашку Петри. — Знаешь… я сегодня смотрел на Мбасу, пил ром и много думал о нашей маленькой затянувшейся игре.

Виктор остановился напротив стола, сложив руки в черных перчатках на рукояти трости. Бледное, невыразительное лицо гостя оставалось непроницаемым, но в глубине выцветших глаз мелькнула легкая тень аналитического интереса.

— О какой именно из ваших многочисленных игр вы говорите? — уточнил бессмертный. — О той, где вы строите из себя милосердного бога перед дикарями, или о той, где пытаетесь подмешать мне в кофе синильную кислоту?

— О второй, разумеется, — Змий криво усмехнулся, нехотя убирая ноги со стола и подаваясь вперед. — Я сдаюсь, шеф. Официально складываю свое алхимическое оружие. Больше никаких сложных бинарных токсинов в вентиляции, никаких сюрпризов с оголенной высоковольтной проводкой и отчаянных попыток сбросить на тебя цистерну с жидким азотом.

Куратор слегка склонил голову набок, напоминая хищную, очень старую птицу, оценивающую странное поведение привычной жертвы.

— Вы разочаровываете меня, — ровно произнес начальник. — Неужели ваша хваленая столичная гениальность так быстро иссякла? Или дешевая французская пресса окончательно размягчила ваш рассудок?

— Хуже, — хирург брезгливо поморщился, словно случайно надкусил дольку гнилого лимона. — Мне стало дьявольски скучно. Твоя хваленая неуязвимость предсказуема до зевоты. Ты просто глотаешь мои яды и критикуешь их терпкое послевкусие. Ты отряхиваешься от направленных взрывов и жалуешься на испорченное сукно. В этом больше нет интриги, нет настоящего научного вызова. Пытаться убить вечность — это как играть в шахматы с глухой бетонной стеной. Глупо и утомительно. Я просто потерял азарт.

Слова прозвучали тихо, но предельно искренне. Врач действительно чувствовал себя выгоревшим дотла, застрявшим в бесконечной петле сурка среди зеленого кафеля и подопытных безымянных манекенов.

На несколько долгих секунд в лаборатории повисла звенящая, тяжелая тишина. Лишь мерно и натужно гудел бакинский кондиционер, перегоняя холодный воздух.

А затем произошло то, чего Альфонсо никак не ожидал даже в самых смелых фантазиях. Виктор Крид, всегда напоминавший ожившую гранитную статую, вдруг мелко задрожал. Плечи в черном драпе дернулись. Из груди бессмертного вырвался звук — странный, скрежещущий, похожий на треск рвущегося толстого металла. Звук нарастал, набирая первобытную силу, пока не превратился в жуткий, абсолютно нечеловеческий, каркающий смех.

Этот смех резал слух, как алмазный стеклорез по оконному стеклу. Он был насквозь пропитан тысячелетней пылью, засохшей кровью разрушенных античных империй и ледяным презрением ко всему живому. Куратор смеялся так, словно услышал лучшую шутку за последние пять веков, слегка запрокинув голову и обнажив идеальные, пугающе ровные белые зубы.

Москвич невольно вжался в спинку дерматинового кресла, чувствуя, как по позвоночнику пробежал колючий первобытный холодок. Впервые за всё время их знакомства привычная маска сухого советского номенклатурного работника слетела, обнажив истинное, хтоническое нутро существа, стоящего перед ним.

Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Крид резко выпрямился. Лицо мгновенно заледенело, превратившись в безжизненную восковую маску, а взгляд выцветших глаз придавил хирурга к стулу с кинетической силой бетонной плиты. Температура в операционной, казалось, упала еще на десяток градусов, заставив кожу покрыться мурашками.

— Азарт, значит, пропал, — голос начальника теперь звучал совершенно иначе. В нем отчетливо и ясно слышался лязг падающего лезвия гильотины. — Хищник устал охотиться на крупную дичь и решил стать травоядным.

Бессмертный шагнул вплотную к металлическому столу, нависая над сидящим человеком давящей, непроницаемой громадой.

— Двадцать восьмой отдел — это не санаторий для скучающих столичных интеллектуалов, доктор. Мы не держим в штате выгоревших философов и уставших мальчишек, которым наскучило играть в богов. Если ваш внутренний огонь погас, если вы больше не способны кусать руку, которая вас кормит, ради эволюции собственного разума… значит, вы стали обычной, предсказуемой биомассой.

Виктор брезгливо, самым кончиком серебряной трости, отодвинул пустую чашку Петри на край столешницы.

— Раз у вас пропал инстинкт убийцы, Отдел в ваших услугах больше не нуждается. Вы — отработанный материал.

Слова прозвучали как окончательный, не подлежащий никакому обжалованию приговор. Воздух в зеленом кафельном аду стал густым и вязким, перекрывая кислород и предвещая скорую, неизбежную расплату за минутную слабость.

Змиенко не дрогнул. Вместо животного ужаса, который должен был парализовать любую нормальную жертву перед лицом древнего хищника, москвич почувствовал лишь жгучую, едкую досаду. Угроза расправы прозвучала обыденно, словно выговор с занесением в личное дело на партсобрании.

Трикстер с силой вмял тлеющую папиросу в дно стеклянной пепельницы, брезгливо стряхивая с пальцев серый пепел.

— Отработанный материал? — врач раздраженно фыркнул, глядя снизу вверх в непроницаемое лицо куратора. — Остынь, Витя. Дело совершенно не в инстинктах. И уж тем более не в том, что я внезапно проникся гуманизмом к этой лабораторной биомассе.

Хирург резко поднялся с кресла. Теперь они стояли почти вплотную друг к другу — гениальный смертный и равнодушная вечность, разделенные лишь узкой полоской прокуренного воздуха пультовой.

— Дело в банальной, безжалостной математике, — слова падали тяжело, пропитанные злой, бессильной иронией. — Век человека оскорбительно, нелепо короток. Чтобы взломать твою физиологию, чтобы подобрать идеальный алгоритм разрушения твоей матрицы, мне нужна пара сотен лет непрерывных, вдумчивых экспериментов. А что есть у меня? Двадцать, может быть, тридцать лет активной практики? А потом мои пальцы начнут предательски дрожать от подступающего паркинсона, зрение поплывет, а гениальный мозг начнет обрастать старческими бляшками.