— Эй, капиталисты недобитые, — громко произнес врач, обращаясь к настороженно замершим аборигенам. — Вы же тут от дизентерии вымрете быстрее, чем полковник успеет вас в армию призвать.

Он махнул рукой паре големов из охраны периметра. Те беспрекословно притащили два тяжелых армейских фильтра из стратегических запасов Двадцать восьмого отдела. Змиенко лично, закатав рукава белоснежного халата, начал руководить процессом установки. Он ругался вполголоса, когда непонятливые местные не могли правильно соединить резиновые шланги с угольными цилиндрами, и сам брался за разводной ключ. Спустя час из новенького крана ударила тугая струя кристально чистой, отфильтрованной по строгим советским ГОСТам воды.

Толпа ахнула. Какая-то древняя старуха, увешанная костяными бусами, упала на колени и попыталась поцеловать пыльный ботинок москвича. Змий раздраженно отдернул ногу.

— Отставить идолопоклонство, мать, — буркнул хирург, доставая из саквояжа ампулы с хинином и одноразовые системы для переливания. — Медицина Страны Советов бесплатна и чудес не требует. Только соблюдения санитарных норм. Тащите сюда своих сопливых, будем прививки делать.

К вечеру импровизированный полевой госпиталь под раскидистым баобабом напоминал конвейер. Альфонсо работал методично, с холодной яростью профессионала, дорвавшегося до настоящей практики. Он вскрывал гнойники, щедро мазал ссадины зеленкой и ставил капельницы истощенным детям, которых выносили из лачуг на руках.

Сложнее всего оказалось с семилетним мальчишкой, умиравшим от тяжелейшей формы малярии. Ребенок пылал, закатывая глаза, а его пульс напоминал трепетание крыльев пойманной бабочки. Хирург провозился с ним больше двух часов, прямо на грязной циновке развернув портативную станцию переливания. В ход пошли лучшие ампулы из личного холодильника «ЗИЛ», припрятанного в ординаторской. Когда дыхание парня наконец выровнялось, а температура поползла вниз, врач обессиленно откинулся на ствол дерева.

Его руки были по локоть в чужой крови и йоде. Белый халат покрылся бурыми пятнами. Но внутри, под ребрами, разливалось давно забытое, щемящее чувство абсолютной правильности происходящего.

Местные жители не расходились. Они молча сидели вокруг, глядя на уставшего человека с благоговейным ужасом и обожанием. К ногам Змиенко робко подошла молодая женщина и положила на землю связку спелых бананов и странный амулет, сплетенный из ярких попугайских перьев. За ней потянулись остальные. Вскоре перед врачом выросла целая гора из манго, кокосов, резных деревянных фигурок и связок сушеной рыбы.

Змий достал помятую папиросу, чиркнул спичкой и глубоко затянулся, выпуская дым в сгущающиеся тропические сумерки. Он смотрел на склоненные головы дикарей, чувствуя, как по венам растекается сладкий, пьянящий яд тщеславия. Утром он вернется в свой зеленый кафельный ад, чтобы хладнокровно выжигать мозги оппозиционерам, превращая их в биороботов. А сейчас, под этим чужим звездным небом, он был добрым богом. Созидателем. Светлым шаманом, дарующим жизнь мановением руки.

И этот контраст, эта чудовищная власть над чужими судьбами, позволяющая миловать и казнить по собственному усмотрению, доставляла хирургу непередаваемое, пугающее удовольствие. Синдром всемогущества пустил свои корни слишком глубоко.

Резиденция полковника Мбасы, бывший особняк колониального губернатора, утопала в густой зелени ухоженного тропического сада. Здесь, на просторной веранде, выложенной прохладной терракотовой плиткой, царила атмосфера ленивой, сибаритской роскоши, густо замешанной на сюрреализме происходящего.

Хозяин дома сидел в глубоком плетёном кресле, поджав под себя исполинские ноги. На нем были лишь легкие шелковые шаровары, открывавшие взору монументальный торс. Швы на груди затянулись, превратившись в багровые, рваные шрамы, обрамлявшие матовый квадрат импланта. Мбаса, казалось, полностью избавился от былой паранойи; страх покушения, вечно грызший его изнутри, исчез вместе с его старым, уязвимым сердцем. Теперь в его груди мерно и мощно гудел атомный насос.

Клац-ш-ш. Клац-ш-ш.

Этот звук, ставший саундтреком его новой жизни, не раздражал его. Напротив, он успокаивал, напоминая о его технологическом превосходстве над смертью. В правой руке диктатор держал толстую гаванскую сигару, ароматный голубой дым которой лениво поднимался к потолку веранды. В левой же покоился изящный блокнот в сафьяновом переплете и перьевая ручка.

Вокруг него щебетал гарем. Молодые парижанки, выписанные Мбасой с материка через подставные агентства, порхали по веранде в легких, почти прозрачных платьях. Они смеялись, сплетничали, приносили ледяные коктейли и, казалось, совершенно не замечали жутковатого гидравлического лязга, доносившегося из груди их покровителя. Для них он был просто эксцентричным, сказочно богатым африканским королем.

Когда Змиенко поднялся на веранду, Мбаса даже не повернул головы. Он был полностью поглощен процессом творчества. Хирург, одетый в неизменный светлый пиджак, молча подошел к перилам и оперся на них, наблюдая за этой картиной. Трикстер внутри него аплодировал стоя этому чудовищному контрасту: киборг-убийца, пишущий лирические стихи в окружении нимфеток.

— Это плутониевый гекзаметр, Пол? — лениво поинтересовался врач, доставая папиросу.

Полковник наконец оторвал взгляд от блокнота. В его глазах, лишенных белков, промелькнуло нечто, похожее на усталое удовлетворение.

— Жизнь после смерти, Змий, заставляет переоценить многие вещи, — голос африканца прозвучал густо, резонируя в бетонных перекрытиях веранды. — Власть над толпой — это пыль. Это всего лишь управление клеткой с обезьянами. Я пишу о саванне. О запахе пыли после дождя. О беге антилоп. О том, что действительно имеет значение.

Одна из парижанок, тоненькая блондинка с капризными губами, подбежала к креслу, поцеловала Мбасу в небритую щеку и со смехом уселась к нему на колени. Диктатор небрежно обнял её огромной ладонью, продолжая смотреть на хирурга.

— Знаешь, доктор, — пророкотал он, затягиваясь сигарой, — я часто думаю о том, что было бы неплохо вернуться на континент. Отбить мои старые земли у этих шакалов-преемников. Но не для того, чтобы снова надеть корону диктатора или стать марионеткой в руках колониальных чиновников.

Мбаса сделал паузу, и гидравлический лязг в его груди на мгновение показался громче.

— Я хочу вернуться туда просто свободным человеком. Хозяином своей земли. Без ярма идеологий, без необходимости отчитываться перед Москвой или Вашингтоном. Просто… жить и умереть там, где мои предки. Без этой мишуры власти, которая на самом деле — самая тяжелая цепь.

Врач глубоко затянулся, разглядывая собеседника сквозь сизую дымку. Он видел, как изотопы, сжигающие нервные связи подопытных в лаборатории, здесь, в этом мощном теле, порождали странную, извращенную философию. Мбаса был прав: власть — это цепь. И сейчас, став бессмертным големом, он, возможно, впервые в жизни ощутил вкус истинной свободы, о которой человечество могло только мечтать.

— Красивая мечта, Пол, — Змиенко стряхнул пепел за перила, и его фиалковые глаза насмешливо блеснули. — Но Двадцать восьмой отдел не инвестирует в романтику. Твой Мадагаскар — это полигон. И пока мы не закончим исследования, твоя саванна останется лишь рифмованными строчками в этом сафьяновом блокноте.

Идея убить куратора родилась не из слепой ненависти. В стерильной тишине лаборатории, под мерное гудение бакинского кондиционера, Змиенко просто стало дьявольски любопытно. Синдром бога, пустивший глубокие корни после успешного воскрешения африканского диктатора, настойчиво требовал новых, еще более амбициозных высот. Если советская наука способна обмануть смерть, то каковы реальные пределы хваленой неуязвимости Двадцать восьмого отдела? Насколько в действительности бессмертен этот мрачный человек с серебряной тростью?

Хирург подошел к блестящему хромированному вытяжному шкафу. В стеклянной колбе, надежно зажатой в штативе, медленно остывала прозрачная, слегка маслянистая жидкость. Бинарный нейротоксин сложнейшей структуры. Никакого вкуса, никакого запаха. При попадании в дыхательные пути эта дрянь должна была мгновенно блокировать центральную нервную систему, вызвав необратимую остановку сердца максимум за три секунды. Идеальный, хирургически точный яд, синтезированный из местных тропических алкалоидов и секретных лабораторных запасов.