Титановый пенал с формулой абсолютного нуля, спрятанный в медицинском саквояже хирурга, внезапно показался Альфонсо очень тяжелым. Трикстер отчетливо осознал: убить это существо будет гораздо сложнее, чем просто перерезать сонную артерию или остановить миокард. Это требовало гениальности, граничащей с безумием. И Алфонсо был готов предоставить миру и то, и другое.

Спустя несколько недель изматывающего стресса зеленый ад наконец расступился, выплюнув изрядно исцарапанную, но структурно целостную «Барракуду» к побережью Гвинейского залива. Берег Слоновой Кости, а точнее, портовый Абиджан, встретил экипаж Двадцать восьмого отдела тяжелым, липким коктейлем из испарений хлорида натрия, разлагающейся океанической органики и тяжелых фракций дизельного топлива.

Здесь кортеж пополнил запасы горючего и химических реагентов. Пятница, чья парижская спесь окончательно растворилась в едком желудочном соке африканских реалий, обрел спасительную физиологическую покорность. Исхудавший мавр молча таскал тяжелые канистры, вздрагивая от каждого холодного взгляда хирурга, словно от удара электрическим током.

Но главным испытанием для центральной нервной системы Альфонсо стала дальнейшая транспортная архитектура.

Когда матового Левиафана и криогенные саркофаги с големами начали загонять по скрипящей аппарели в необъятное, изъеденное коррозией чрево трансокеанского парома, Змиенко разложил на горячем капоте свежую навигационную карту. Его длинный, чувствительный палец проследил напечатанный маршрут: от Абиджана строго на юг, огибая весь Африканский континент через мыс Доброй Надежды, чтобы вырваться в Индийский океан.

Хирург медленно поднял взгляд на Виктора. Идеальный, математически выверенный баланс нейромедиаторов трикстера рухнул. Надпочечники мгновенно выбросили в кровь лошадиную дозу катехоламинов, спровоцировав острую тахикардию и спазм периферических сосудов. Точеное лицо Альфонсо, обычно излучающее лишь холодную, эстетическую насмешку, исказила гримаса абсолютного, неконтролируемого бешенства.

— Виктор, скажите мне, что у меня острая мозговая инфекция или галлюцинации от передозировки хинина, — баритон Ала задрожал от сдерживаемого давления в яремной вене. Он с силой ткнул пальцем в бумагу. — Мы проехали через ареал обитания каннибалов. Мы купили выпускника Сорбонны за банку углеводов. Мы месили гнилостную биомассу в джунглях. А теперь мы садимся на это ржавое корыто, которое будет идти до Мадагаскара вокруг всего проклятого континента еще три долбаных недели!

Крид стоял у покрытых оксидом железа перил парома, глядя на маслянистую воду залива. Лицо бессмертного куратора оставалось спокойным, как посмертная гипсовая маска. Ни малейшего кортизолового отклика.

— Ваш диагноз ошибочен, Альфонсо Исаевич. Вы абсолютно здоровы, а навигационный маршрут выстроен безукоризненно.

— Putain de merde! Bordel de dieu!(Твою мать! Проклятье!) — хирург взорвался, перейдя на яростный, отборный французский мат. Он сорвал с себя шелковый галстук, словно тот физически перекрывал ему доступ кислорода к легким. — Какого дьявола, куратор⁈ Почему мы сразу не полетели в Антананариву прямым военным бортом⁈ Зачем был нужен весь этот сюрреалистичный цирк с засадами, тепловыми ударами и поклоняющимися пробиркам пигмеями? Вы тащили мою анатомию через половину Африки, когда мы могли оказаться на операционном столе за десять часов!

Бессмертный бог медленно повернулся к бушующему врачу. В его выцветших, тысячелетних глазах блеснула пугающая, ледяная усмешка существа, давно вышедшего за рамки стандартного углеродного цикла.

— Вы мыслите категориями смертного белка, доктор, — голос Крида прозвучал тихо, но в нем была такая свинцовая плотность, что крики портовых чаек словно стерлись из аудиоспектра. — Вы отчаянно спешите. Вы боитесь не успеть, потому что ваша биологическая батарейка имеет критически ограниченный ресурс. Ваши теломеры укорачиваются с каждым делением клетки.

Крид сделал плавный шаг к хирургу, вторгаясь в его личное пространство.

— А для моей физиологии время не имеет химического веса. Век или минута — это лишь механическая смена цифр на циферблате. Знаете, что является моим истинным, самым страшным патогеном, Альфонсо? Не пули западных агентов. Не вирусы. Мой враг — это абсолютная, разъедающая нейроны тотальная скука. Прямой рейс — это стерильно и невыносимо скучно. Быстрая логистика убивает ощущение пространства. А здесь… — бессмертный широким жестом обвел грязный порт и пульсирующий континент за ним. — Здесь мы играем с ингредиентами. Мы смотрим, как денатурируют чужие принципы под палящим солнцем. Мы тестируем предел текучести нашей композитной брони. Вы применяете свои феноменальные эндокринные таланты на королевах пустыни. Мы живем, доктор.

Крид сделал крошечную паузу, его взгляд пронзил Змиенко насквозь.

— Если бы мы полетели прямым рейсом в герметичной капсуле самолета, вы бы так и остались хандрящим, сломанным вдовцом, глушащим этанол в моем подземном кабинете. А сейчас передо мной стоит взбешенный, кровожадный и абсолютно жизнеспособный хищник с идеальным гормональным фоном. Я протащил вас через этот экваториальный ад исключительно в терапевтических целях.

Змиенко замер. Гнев, раскаленной плазмой бурлящий в его артериях, внезапно разбился об эту монолитную, извращенную логику демиурга. Трикстер с кристальной, пугающей ясностью осознал, что его центральную нервную систему просто использовали как сложный полигон для развлечения скучающего бога. И самое парадоксальное — радикальная терапия сработала безупречно.

Еще около минуты Альфонсо сквозь сжатые челюсти сыпал многоэтажными лингвистическими конструкциями, изящно и физиологически точно описывая генеалогическое древо куратора вплоть до времен позднего палеолита. Но затем его гениальный, аналитический ум взял полный контроль над выбросом адреналина. Пульс медленно выровнялся. Вазоспазм отступил, возвращая тканям нормальный кровоток.

Хирург глубоко вдохнул насыщенный солью океанский воздух, педантично поправил манжеты рубашки и ослепительно, по-дьявольски улыбнулся своему персональному психиатру.

— Ваша клиническая терапия обходится Комитету слишком дорого в плане расхода логистических ингредиентов, куратор. Но я как диагност вынужден признать: пациент полностью восстановился, ткани регенерировали. Поплыли на ваш Красный остров. И я искренне надеюсь, что в баре этой ржавой посудины найдется правильный химический реагент в виде очень хорошего коньяка, чтобы хоть как-то скрасить вашу невыносимо долгую вечность.

Три недели монотонной качки, океанских штормов и удушающей корабельной рутины остались позади. Трансокеанский паром, этот гигантский плавучий инкубатор из окислившегося железа, с тяжелым, скрежещущим стоном пришвартовался в порту Туамасины.

Мадагаскар — Великий Красный Остров, колоссальный осколок континентальной плиты, миллионы лет назад изолировавший свою уникальную биологию от остального мира, — встретил экипаж Двадцать восьмого отдела плотным климатическим ударом. Воздух здесь представлял собой густую, насыщенную водяными парами взвесь, в которой агрессивно доминировали летучие эфирные соединения гвоздики, иланг-иланга, бурбонской ванили и резкого натрий-хлорного дыхания Индийского океана.

Матово-черная «Барракуда», сбросив с себя фиксирующие цепи в душном трюме, плавно выкатилась на раскаленный бетон пирса. Советский Левиафан был готов к финальному броску. Пятница, чья мышечная масса за время плавания сократилась до критического минимума, но чья центральная нервная система обрела спасительную, абсолютную покорность, безмолвно сидел в кузове грузовика. L’ancien étudiant(л’ансьен этюдьян — бывший студент) жался в угол, стараясь физически слиться с бледными, неподвижными големами, и не смел даже поднять глаза на своего безжалостного хозяина. Интеллектуальный ингредиент был полностью ферментирован первобытным страхом.