— Пятница! — бархатный, издевательский голос врача полетел к кузову следовавшего за ними грузовика. — Вылезай, дитя просвещения! Бери мачете. Пришло время отрабатывать свои углеводы и советскую сгущенку. Покажи нам триумф интеллекта над грубой материей.

Исхудавший, дрожащий мавр, чья парижская спесь растворилась в желудочном соке местной фауны, неуклюже спрыгнул в чавкающую грязь. Жан Поль судорожно сжимал в руках тяжелое лезвие, с ужасом озираясь по сторонам.

Но не успел он сделать и шага к поваленному дереву, как зеленая стена ожила.

Из плотных зарослей папоротника, абсолютно бесшумно, не потревожив ни единого сухого листа, выскользнули десятки крошечных фигур. Их кожа имела цвет влажной, глинистой земли, а плоские, лишенные мимики лица напоминали древние маски. Ростом они едва доставали Альфонсо до груди, но их физиология представляла собой идеальный, выверенный тысячелетиями концентрат выживания в условиях зеленого ада. В руках аборигены сжимали длинные бамбуковые духовые трубки.

Пигмеи. Истинные, невидимые хозяева этого биореактора.

— Мсье Змиенко! — истерично взвизгнул Пятница, пятясь к броневику и роняя мачете в грязь. — Это племена бака! Их дротики пропитаны смертельной дозой алкалоидов из коры строфанта! Это чистый кардиотоксин, он вызывает мгновенную фибрилляцию желудочков и остановку сердца!

— Блестящие познания в токсикологии и фармакокинетике, Жан Поль. Моя вера в Сорбонну слегка окрепла, — Змиенко даже не шелохнулся в своем кресле, с ленивой грацией доставая серебряный портсигар. — А теперь, господин дипломат, иди и объясни им на чистом французском, что мы несем им светлые идеи демократии и требуем убрать это бревно.

Но пигмеи даже не смотрели ни на трясущегося мавра, ни на черную машину. Их первобытные, черные глаза были прикованы к тентованным кузовам военных грузовиков.

Повинуясь безмолвному радиосигналу командирских часов Виктора Крида, брезентовые полы откинулись. Из мрака в зеленое марево джунглей абсолютно синхронно, с пугающей механической грацией выпрыгнули големы Двадцать восьмого отдела. Огромные, неестественно бледные, лишенные даже намека на мимическую активность создания, сжимающие в руках матовые «Валкирии».

То, что произошло в следующую секунду, заставило циничного хирурга удивленно приподнять идеальную бровь.

Смертоносные лесные охотники, способные бесшумно уложить леопарда одной отравленной колючкой, внезапно побросали свои духовые трубки прямо в гнилостную жижу. Маленькие дикари рухнули на колени, вжимаясь лицами во влажную землю перед бледными клонами куратора. Они начали ритмично раскачиваться из стороны в сторону, напевая странную, монотонную гортанную мантру, в которой слышался абсолютный, хтонический ужас.

— Занимательная нейрофизиология первобытной религии, — промурлыкал Альфонсо, изящно щелкнув зажигалкой и выпуская струю сизого дыма. — Они приняли ваших выращенных в пробирке монстров за лесных божеств, Виктор. Депигментированный эпидермис и полное отсутствие активности в лобных долях мозга идеально совпали с их древними архетипами духов смерти. Мы наблюдаем рождение культа в реальном времени.

Пятница, осознав, что немедленной остановки сердца не предвидится, попытался восстановить свое пошатнувшееся реноме. Он сделал робкий шаг вперед и заговорил с коленопреклоненными пигмеями на ломаном лингала, отчаянно жестикулируя и указывая на ствол махагони.

В ответ старый, покрытый шрамами охотник медленно поднял голову. В его глазах сверкнула такая первобытная, дикая ненависть, что дипломированный юрист поперхнулся словами. Пигмей глухо, по-змеиному зашипел, угрожающе потянувшись к лежащей в грязи трубке с кардиотоксином. Интеллектуальный багаж европейского университета рассыпался в прах перед химией яда.

Ситуация стремительно заходила в тупик, грозя вылиться в бессмысленный расход боеприпасов и времени. Но в этот момент тяжелая, бронированная дверь с водительской стороны «Барракуды» плавно открылась.

Виктор Крид покинул кондиционированный рай броневика, бесстрастно шагнув в экваториальную преисподнюю.

На нем по-прежнему было застегнутое на все пуговицы тяжелое драповое пальто. Стопроцентная влажность и удушающая жара, казалось, вообще не регистрировались его древним гипоталамусом. Бессмертный бог подземелий двигался с пугающей, экономичной грацией существа, чей метаболизм тысячелетия назад вышел за рамки человеческих физиологических ограничений.

Альфонсо Змиенко с ленивым, академическим интересом диагноста прислонился к раскаленному матовому крылу «Барракуды». Врач уже просчитал баллистическую траекторию: големам Двадцать восьмого отдела понадобилось бы ровно двенадцать секунд, чтобы превратить это племя в органическое удобрение для орхидей. Но хирург ждал. Ему было любопытно посмотреть, какой инструмент выберет его бессмертный спутник.

Крид неспешно подошел к коленопреклоненным дикарям. Он брезгливо, даже не взглянув, отстранил с дороги трясущегося Пятницу, чей диплом факультета политологии сейчас стоил меньше, чем гнилая листва под тяжелыми сапогами куратора.

Бессмертный остановился перед старым, покрытым ритуальными шрамами вождем пигмеев.

Тонкие, бескровные губы Крида разомкнулись, и из его горла вырвалась фонетическая конструкция, от которой у циничного хирурга по спине скользнул неприятный, ледяной спазм. Это абсолютно не было похоже на человеческую артикуляцию. Звуки рождались где-то в самой глубине гортани: сложная, пугающая смесь резких щелкающих согласных, утробных, булькающих хрипов и длинных свистящих гласных.

Лингвистический реликт. Язык, безупречно имитирующий хруст ломающихся костей, крики ночных хищников и шелест ядовитых змей в сухой траве. Пращур всех африканских диалектов, мертвый еще до того, как в долине Нила рабы заложили первый известняковый блок в основание пирамид.

Вождь пигмеев резко вскинул голову. В его черных глазах, секунду назад излучавших агрессию и готовность убивать, отразился мистический, парализующий ужас. Базальные ганглии дикаря безошибочно распознали в этом звуке голос первобытного, хтонического божества. Вождь ответил Криду такой же короткой серией гортанных щелчков, кланяясь так низко, что касался лбом грязных сапог куратора.

Диалог продлился не более сорока секунд.

Затем вождь издал пронзительный, вибрирующий визг. Весь отряд крошечных охотников мгновенно вскочил на ноги. Начисто забыв про свои духовые трубки с кардиотоксином, они бросились к поваленному дереву махагони. Словно колония муравьев, объединенная единым, непререкаемым химическим сигналом, пигмеи невероятным, синхронным мышечным усилием сдвинули многотонный ствол на самый край просеки, освобождая путь советскому Левиафану.

Крид молча развернулся и направился обратно к машине. Пятница, стоящий по колено в грязи, смотрел на него широко распахнутыми глазами, как на ожившего дьявола, окончательно прощаясь с остатками своего европейского атеизма.

— Вы полны сюрпризов, Виктор, — бархатно, но уже без прежней легкой насмешки произнес Змиенко, когда куратор сел за руль и захлопнул тяжелую бронированную дверь. Трикстер смотрел на бессмертного с новой, более глубокой и холодной аналитикой. — Я полагал, вы просто виртуозно скрестили собственную ДНК и радиочастоты. Но сейчас вы наглядно напомнили мне, с кем именно я имею честь делить этот роскошный салон. Что вы им сказали?

— Я проинформировал их, что духи леса проголодались и настоятельно требуют уступить дорогу, — равнодушно, словно речь шла о прогнозе погоды, отозвался Крид, поворачивая ключ зажигания. Мотор глухо зарычал. — В противном случае духи заберут их детей в царство вечного льда. Лингвистика, Альфонсо Исаевич, — это такой же прикладной инструмент выживания, как и ваш скальпель. Просто мой словарный запас формировался на пару тысячелетий дольше вашего.

Врач промолчал, задумчиво прикрыв фиалковые глаза. В этой гниющей, зеленой преисподней, где любой интеллект немедленно пасовал перед инстинктами и ядами, древность его куратора проявилась во всей своей абсолютной, подавляющей мощи.