Куратор потянулся к бутылке «Посольской», но рука его замерла на полпути. Длинные, бледные пальцы, способные гнуть стальную арматуру, едва заметно дрогнули.

— Вы потеряли свою Софию сегодня утром, — произнес Крид. Имя девушки прозвучало из его уст без издевки, с тяжелым, пугающим сочувствием палача, который сам прошел через ту же пытку. — Вы чувствуете фантомные боли. Вы задыхаетесь в пустой квартире. Я знаю этот диагноз, доктор. Я живу с ним дольше, чем существует ваша письменная история.

Альфонсо сидел неподвижно. Алкоголь притупил физическую усталость, но обнажил нервы. Врач смотрел на это древнее существо и физически ощущал, как разверзается бездна чужого, хтонического отчаяния.

— Ее звали Елена, — имя сорвалось с губ Виктора вместе с судорожным, болезненным выдохом. Запах спирта в кабинете внезапно показался Змию смешанным с фантомным запахом жженой глины и раскаленного на солнце металла. — Святая Земля. Конец тринадцатого века. Безымянный теперь город, чьи белые стены плавились под безжалостным солнцем Леванта.

Крид откинулся на спинку кресла, закрыв глаза.

— Это не было похоже на современные войны, Ал. Никакой дистанции. Никакой математики артиллерийских расчетов. Только первобытная, потная, задыхающаяся от зноя мясорубка. Атака мамелюков. Их вера была горячее раскаленного песка, а их кривые сабли были острее бритвы. Они ворвались в город, как поток лавы, сметая всё на своем пути.

Слушая этот глухой, вибрирующий монолог, Альфонсо, сам того не желая, начал визуализировать картину. Гениальный мозг врача дорисовывал физиологические детали: обезвоживание, тепловые удары, фонтаны артериальной крови из разрубленных сонных артерий, хрипы пробитых легких.

— Я не был генералом или святым воином, — продолжал Крид. — Я был просто человеком, который отчаянно пытался вытащить из этого ада женщину. Мою первую и единственную любовь. У нее не было титанового экзоскелета, хирург. У нее не было модифицированного ретровируса в крови. У нее была тонкая, бледная кожа, просвечивающая на запястьях синевой вен, и коньячные глаза, в которых отражался весь ужас этого рушащегося мира. Она была абсолютным воплощением той самой хрупкой, смертной красоты, о которой писал Ламартин.

Виктор сжал кулаки так, что костяшки побелели. Дерево столешницы под его пальцами тихо, жалобно хрустнуло.

— Мы оказались отрезаны в узком переулке между горящими домами. Воздух превратился в пепел. И тогда они ударили. Мамелюки. Десяток разъяренных, опьяненных кровью фанатиков. Я закрыл ее собой. Я бросился на их клинки голыми руками, пытаясь стать щитом. Но что такое щит из плоти против дамасской стали?

Куратор открыл глаза. В них больше не было бункера. В них стоял кровавый, слепящий полдень Ближнего Востока.

— Меня рубили на куски, Ал, — голос бессмертного стал клинически сухим, словно он зачитывал протокол вскрытия, и от этого контраста хирургу стало по-настоящему жутко. — Тяжелая сабля снесла мне ключицу, рассекая подключичную артерию. Копье пробило брюшную полость, разрывая кишечник. Другой удар разрубил мне лицо от виска до подбородка. Боль была запредельной, ослепляющей. Любой нормальный организм умер бы от болевого шока и массивной кровопотери за несколько секунд.

Крид наклонился вперед, вглядываясь в лицо Альфонсо.

— Но вы же знаете мою анатомию, доктор. Проклятие Одина включилось мгновенно. Мои клетки начали бешено, истерично делиться. Артерии спазмировались и срастались прямо под лезвиями врагов. Разрубленные мышцы связывались заново с тошнотворным, влажным чавканьем. Я был фонтаном крови, который отказывался иссякать. Мамелюки в ужасе отступали, думая, что перед ними ифрит, демон из преисподней. Но они отступили слишком поздно.

Грудь Виктора тяжело вздымалась. Ему не хватало воздуха в этой подземной камере с идеальной вентиляцией.

— Один из них, падая с разрубленным мной горлом, выпустил стрелу. Короткую, тяжелую стрелу из арбалета, — Крид медленно поднял руку и коснулся своей груди, чуть ниже ключицы. — Она прошла вскользь мимо моего плеча и ударила Елену.

Врач инстинктивно подался вперед. Как профессионал, он мгновенно просчитал траекторию.

— Третье межреберье. Пробита париетальная и висцеральная плевра. Повреждение верхней доли правого легкого, — хрипло, на автомате констатировал Алфонсо.

— Именно так, хирург, — горько усмехнулся Виктор. — Открытый пневмоторакс. Я подхватил ее на руки. Мое собственное лицо только что срослось, мои руки были покрыты дымящейся, регенерирующей биомассой, которая намертво затягивала глубокие раны. А она… она лежала на раскаленном камне мостовой, и с каждым вдохом в ее грудь со свистом всасывался воздух, смешанный с песком и пеплом.

В глазах бессмертного бога стояли слезы. Не метафорические слезы сожаления, а настоящая, жгучая влага существа, переживающего свою самую страшную потерю здесь и сейчас.

— Я пытался зажать рану руками. Я пытался заткнуть эту чертову дыру в ее груди, но мои собственные пальцы в этот момент сращивали сухожилия, кожа на моих ладонях обновлялась, не давая мне создать герметичность. Я был слишком занят собственным выживанием на клеточном уровне, чтобы спасти ее. Я смотрел в ее коньячные глаза. В них угасал свет. На ее губах пузырилась розовая пена. Она захлебывалась собственной кровью и тянула ко мне руки… а я заливал ее лицо своей кипящей, бессмертной кровью, которая отказывалась останавливаться.

Слова Виктора падали в тишину кабинета тяжелыми, свинцовыми каплями.

— Это было актом чистого, беспримесного богохульства. Видеть, как разрушается идеальный, прекрасный механизм человеческой жизни, пока твоя собственная проклятая туша упорно, маниакально цепляется за существование. Она умерла у меня на руках, задыхаясь от боли и страха, глядя на то, как монстр, которого она любила, превращается в неубиваемое нечто.

Крид закрыл лицо руками. Это был жест абсолютного, тотального поражения.

— В ту секунду, стоя на коленях в луже ее крови и своей собственной слизи, под палящим солнцем среди горящего города, я проклял Одина. Я проклял каждую клетку своего идеального тела. Бессмертие — это не дар, Альфонсо. Это абсолютная, глухая, беспроглядная яма, и ты должен меня понять после года в такой же дыре. Это пытка, в которой ты вынужден вечно наблюдать за тем, как энтропия пожирает всё, что ты любишь, оставляя тебя невредимым наблюдателем на краю этой могилы.

Хирург сидел молча, чувствуя, как внутри него рушатся последние бастионы ненависти. Он хотел убить этого человека за то, что тот разрушил его жизнь. Но теперь Ал ясно видел: Виктор Крид был мертв уже много веков. То, что сидело сейчас перед ним и глухо стонало, спрятав лицо в ладони, было лишь биологической машиной, по инерции продолжающей функционировать после того, как в ней сгорел двигатель.

Боль Змиенко от потери Софии была невыносимой, острой, режущей. Но боль Крида была тектонической. Это был океан страдания, не имеющий ни дна, ни берегов. И в этом океане два палача, потерявшие всё человеческое, внезапно нашли точку абсолютного, пугающего понимания. Сочувствие мертвеца к мертвецу.

Тишина, казалось, впитала в себя всю выжженную кислородом боль этого признания, осев на тяжелых дубовых панелях кабинета невидимой, токсичной пылью. Бессмертный куратор медленно отнял ладони от лица. Его черты снова обрели ту пугающую, алебастровую неподвижность, но это уже была не маска всемогущего демиурга. Это было лицо античной статуи, высеченной на надгробии.

Виктор потянулся к нижнему ящику стола и извлек на свет тяжелую, пузатую бутылку ямайского рома. Никаких бокалов. Никакого льда. Темная, густая жидкость, цветом напоминающая сырую нефть, плескалась за стеклом, обещая не вкус, а химическое забвение.

— Поэты, Ал, очень любят писать о родственных душах, — голос Крида зазвучал сухо и монотонно, словно зачитывал историю чужой, давно забытой болезни. Это был рапорт о тысячелетиях тотального, невыносимого поражения. — Считается, что Природа создала этот феномен, чтобы разбавить энтропию вселенной. Чтобы любовь продолжалась вечно, пересекая границы смерти, меняя тела, эпохи и имена. Красивая, сентиментальная сказка для тех, кто боится темноты, верно?