Один из них скользнул взглядом по лицу Змиенко. В этих водянистых глазах не мелькнуло ни узнавания, ни угрозы. Только пустое, мертвое фиксирование объекта, находящегося под абсолютной протекцией. Патруль прошел мимо, оставив после себя запах гуталина и едва уловимый шлейф оружейного масла.

Хирург почувствовал, как по позвоночнику поползла ледяная испарина. Его пальцы, лежащие поверх руки Софии, непроизвольно сжались. Город превращался в гигантский, комфортабельный террариум. Двадцать восьмой отдел начал зачищать периметр, выстраивая вокруг своего ценнейшего актива непроницаемую, глухую стену безопасности. И от этой идеальной, искусственной чистоты улиц Алу хотелось выть.

— Вы опять ушли в себя, Альфонсо Исаевич, — голос Сони мягко, с легкой укоризной вырвал его из оцепенения. Она заглянула ему в лицо, и в свете загорающихся уличных фонарей ее коньячные глаза казались бездонными. — У вас такой взгляд, будто вы решаете уравнение с тремя неизвестными прямо на ходу.

— Простите, Софья, — Змий мгновенно смягчил черты лица, возвращая себе маску уставшего, но безмятежного врача. Он ласково коснулся ее щеки прохладными пальцами. — Просто вспомнил одну сложную историю болезни. Профессиональная деформация. Обещаю, на ближайшие два часа никакой медицины.

Фойе старого кинотеатра встретило их густым, специфическим запахом, который не менялся десятилетиями: терпкий дух натертого мастикой паркета, пыльный бархат тяжелых портьер, дешевый цветочный одеколон и сладкий сироп из автомата с газировкой. Этот уютный, мещанский аромат резко контрастировал с тем ледяным ужасом, который Ал только что наблюдал на улице.

Они сидели в последнем ряду. В зале погас свет, и над головами, сухо и ритмично застрекотал проектор, бросая на пыльный экран дрожащий луч света. Шла какая-то наивная, светлая советская комедия. Зал то и дело взрывался искренним, беззаботным хохотом. София смеялась вместе со всеми, откинувшись на жесткую деревянную спинку кресла.

Альфонсо не смотрел на экран. В полумраке зала, освещаемом лишь отблесками кинопленки, он неотрывно смотрел на ее профиль. На то, как мерцающий свет путается в ее темных ресницах, как вздрагивают ее плечи от смеха, как она машинально поправляет выбившуюся прядь. В груди хирурга разрасталась черная, сосущая воронка. Время, отпущенное ему на эту нормальную жизнь, стремительно истекало. Завтра пятница. Завтра карета превратится в тыкву, а белый халат — в черный хирургический костюм секретного бункера.

Змиенко не выдержал. Он нарушил невидимую границу, придвинулся вплотную и крепко, почти отчаянно обнял ее за плечи, привлекая к себе. Соня чуть вздрогнула от неожиданности, но тут же доверчиво, уютно прильнула к его груди, положив голову ему на плечо. Ал зарылся лицом в ее пахнущие библиотекой и жасмином волосы. Он вдыхал ее запах, закрыв глаза, и чувствовал, как от этой звенящей нежности у него сводит скулы. Он должен был защитить ее. Любой ценой. Даже если для этого придется начать лгать.

Позже, когда они сидели на ее крошечной кухне и в старом никелированном чайнике закипала вода, Ал понял: момент настал. Дальше тянуть было нельзя. Нужно было выстроить легенду до того, как за ним приедет глухой санитарный УАЗ.

В квартире царил полумрак, горел только настенный бра с тканевым абажуром, отбрасывая на обои теплые, янтарные тени. София расставляла на столе чашки. Ее движения были плавными, домашними.

Ал сидел на табурете, сцепив руки в замок так крепко, что побелели костяшки. В горле пересохло, а на языке появился отчетливый, металлический привкус предательства. Он никогда ей не лгал. Недоговаривал — да. Прятал прошлое — безусловно. Но сейчас ему предстояло смотреть прямо в ее коньячные, полные абсолютного доверия глаза и сознательно, хладнокровно конструировать ложь.

— Соня, — голос хирурга прозвучал чуть более хрипло, чем он рассчитывал. Мужчина прочистил горло. — Присядьте на минуту. Мне нужно вам кое-что сказать.

Девушка замерла с полотенцем в руках. Тревога, та самая животная женская интуиция, мгновенно стерла с ее лица мягкую улыбку. Она медленно опустилась на стул напротив него, сложив руки на коленях.

— Что случилось, Ал? — тихо спросила она, и в ее глазах отразился страх. Тот самый страх, от которого он поклялся ее избавить. — У вас снова проблемы? Те люди…

— Нет-нет, всё в порядке, Софья, — Змий поспешно накрыл ее ледяные пальцы своими горячими ладонями, поглаживая тонкую кожу большим пальцем. — Никаких проблем. Наоборот. Это касается работы.

Альфонсо заставил себя смотреть прямо ей в глаза. Мозг оперативника выдавал заранее заготовленный, безупречный текст, но сердце при этом билось тяжело и больно, словно о стенки грудной клетки билась птица.

— Сегодня утром Николай Иванович вызвал меня к себе, — ровным, убедительным тоном начал хирург. — Вы же знаете, в области катастрофически не хватает специалистов моего профиля. В тридцати километрах от Пскова, за рекой, находится закрытый обкомовский санаторий. Партийная номенклатура, ветераны особого значения. У них там своя небольшая клиника, но нет нейрохирурга и сосудистого специалиста нужной квалификации.

София слушала, не перебивая, только ее пальцы чуть дрогнули в его руках.

— Здравотдел спустил приказ, — Ал выдавил из себя извиняющуюся, виноватую улыбку. Он ненавидел себя в эту секунду каждой клеткой своего тела. — Начиная с этой недели, меня переводят на должность приходящего консультанта. Буквально на пару месяцев, пока они не найдут штатного врача.

— Приходящего? — эхом отозвалась девушка, и в ее голосе проскользнула нотка облегчения, смешанная с разочарованием. — Это значит…

— Это значит, что вечер пятницы, субботу и половину воскресенья мне придется проводить там, — Змий жестко, окончательно забил гвоздь своей легенды. — За мной будет приезжать дежурная машина. Это закрытая территория, туда нельзя звонить, и оттуда нет прямой связи. Чистая бюрократия и показательные консилиумы для важных чинов.

В кухне повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным, уютным тиканьем ходиков на стене. София смотрела на него долго, изучающе. Она не сомневалась в его словах — легенда была выстроена идеально, с учетом всех советских реалий распределения и партийных санаториев. Но она чувствовала фальшь не в фактах, а в его состоянии. Она чувствовала, как напряжена каждая мышца в его теле.

— Выходные… — тихо произнесла она, опуская взгляд на их сплетенные руки. — Значит, завтра вечером вы уедете.

— Мне безумно жаль, Соня, — Ал подался вперед, обхватив ее лицо широкими ладонями, заставляя поднять голову. В его фиалковых глазах сейчас плескалась такая неприкрытая, первобытная тоска, что никакая ложь не могла ее замаскировать. — Я бы отдал всё, чтобы остаться здесь. С вами. С дядей Яшей. Но я не могу отказаться. Это приказ.

Девушка грустно, понимающе улыбнулась и накрыла его ладони своими.

— Вы лучший хирург, которого я когда-либо знала, Ал. Было бы глупо надеяться, что вас оставят в покое и позволят просто лечить аппендициты, — она прижалась щекой к его ладони, как тогда, на Гремячей башне. — Я буду ждать вас в воскресенье. Испеку тот самый вишневый пирог.

От этих слов Альфонсо показалось, что ему вскрыли грудную клетку тупым осколком стекла. Ее доверие было абсолютным, чистым, не замутненным ни единой каплей подозрения. И именно это доверие делало его предательство чудовищным.

Молча поднялся с табурета, рывком потянул Софию на себя и впился в ее губы поцелуем — горьким, отчаянным, с привкусом солоноватой крови от прокушенной губы. Он прижимал ее к себе с пугающей, собственнической силой, вминая ее тело в свое, словно пытаясь физически слиться с ней, впитать ее тепло впрок. Змиенко обнимал женщину, зарываясь лицом в изгиб ее шеи, и задыхался от ненависти к Виктору Криду, к Двадцать восьмому отделу и, прежде всего, к самому себе.

Завтра в восемнадцать ноль-ноль невидимая рука Комитета вырвет его из этого теплого, пропахшего ванилью мира и швырнет в бетонную пасть «Сектора-П». Иллюзия рая подходила к концу. Песочные часы сделали свой последний оборот.