— Это побочный эффект длительного расставания, Софья, — бархатисто, низко ответил Змиенко, чуть отстраняясь, но не выпуская ее из кольца своих рук. Он смотрел в ее коньячные, бездонные глаза и чувствовал, как внутри медленно, мучительно проворачивается зазубренный клинок. Она была такой живой, такой настоящей, такой бесконечно доверяющей ему. Она не знала, что обнимает человека, чьи руки в эту пятницу снова по локоть погрузятся в кровь безымянных жертв Комитета.

Во вторник они гуляли по набережной Псковы. Ветер с реки дул влажный, колючий, трепал шарфы и заставлял глубже прятать руки в карманы, но им было жарко. У их ног, путаясь в собственном поводке из сыромятной кожи и собственных непропорционально больших лапах, неуклюже семенил Бранко Бровкович. Щенок заметно подрос за эти дни, его серо-песочная шерсть стала гуще, но грации в нем пока не прибавилось ни на грамм.

Бранко с энтузиазмом исследовал каждую проталинку, каждую торчащую из-под снега корягу. В какой-то момент, пытаясь поймать клювом ворону, нагло расхаживающую по парапету, щенок запутался в поводке, споткнулся о собственный хвост и кубарем полетел в сугроб, обиженно тявкнув из-под слоя мокрого снега.

София рассмеялась. Этот смех — чистый, заливистый, переливающийся, как звон хрусталя, — заставил Ала замереть на месте. Девушка опустилась на корточки прямо в подтаявшую слякоть, не заботясь о чистоте своего светлого пальто, и принялась выуживать отплевывающегося Бранко из сугроба. Она отряхивала его мохнатую морду голыми руками, смеялась, когда щенок в знак благодарности облизал ей нос горячим шершавым языком, и в этот момент была настолько невероятно, ослепительно прекрасна, что хирург почувствовал физическую боль в груди.

Змий стоял, засунув руки глубоко в карманы, и смотрел на нее. Смотрел взглядом человека, который только что осознал всю масштабность своей сделки с дьяволом. Вот оно. Вот за этот смех, за эти испачканные снегом колени, за эту смешную собачью морду он продал свои выходные, свой скальпель и остатки своей бессмертной души. И если бы Виктор Крид сейчас материализовался из воздуха и предложил переиграть партию, Альфонсо не задумываясь подписал бы контракт еще раз. Потому что иллюзия этого рая стоила любого ада.

— Ал, ну помогите же мне, он совершенно невозможный! — позвала Соня, пытаясь распутать кожаный ремешок, намертво обмотавшийся вокруг задней лапы скулящего Бранко.

Хирург опустился рядом с ней на одно колено. Его длинные, чуткие пальцы, привыкшие распутывать сложнейшие узлы кровеносных сосудов, в два коротких, выверенных движения освободили щенка. Ал не убрал рук. Он перехватил узкие, замерзшие ладони Софии в свои ладони, большие и горячие. Мужчина поднес ее пальцы к своим губам и медленно, не отрывая взгляда от ее глаз, согрел их своим дыханием, а затем поцеловал каждый заледеневший сустав.

Девушка замерла, порывисто втянув воздух. В ее глазах смех мгновенно сменился чем-то глубоким, темным, затапливающим всё вокруг. На набережной были люди, мимо спешили по своим делам рабочие с завода, гуляли студенты, но для них двоих мир сузился до радиуса одного метра. Ал гладил ее тонкие пальцы, чувствуя, как внутри него тикают невидимые песочные часы. Песчинки падали неумолимо. Вторник. Завтра среда. Затем четверг. Время сжималось, утекало сквозь пальцы, приближая страшную границу пятничного вечера. Он хотел остановить время. Вырезать его скальпелем, пришить к этому мгновению навсегда.

Чуть позже они купили у румяной, закутанной в пуховый платок уличной торговки горячие пирожки с повидлом. Пирожки обжигали пальцы сквозь серую оберточную бумагу, от них валил густой, одуряюще вкусный пар жареного теста. Они ели их прямо на ходу, как подростки, сбежавшие с уроков.

Соня откусила кусок, и капля горячего, рубинового вишневого джема осталась в уголке ее губ. Ал остановился. Хирург мягко, почти невесомо провел подушечкой большого пальца по ее нижней губе, стирая эту сладкую каплю. Его взгляд скользнул по ее лицу — по легкому румянцу от мороза, по дрогнувшим ресницам, по приоткрытым губам. В этом простом, будничном жесте было столько щемящей, отчаянной интимности, что София судорожно выдохнула, подавшись вперед. Змиенко поцеловал ее — глубоко, собственнически, жадно, впитывая вкус вишневого варенья и холодного весеннего ветра, закрывая ее собой от всего мира.

В среду вечером они сидели на кухне у Якова Сергеевича. За окном выла непогода — весна решила напомнить о себе внезапным колючим снегопадом. Но в бревенчатом доме было жарко. В печи уютно, сыто потрескивали березовые поленья, отбрасывая на бревенчатые стены дрожащие, оранжевые блики.

Дядя Яша сидел в своем любимом кресле у окна, невозмутимо попыхивая «Беломором» и аккуратно вырезая из куска мягкой липы фигурку медведя коротким, остро отточенным ножом. Бранко Бровкович, нагулявшись днем, спал без задних ног у самой дверцы печи, растянувшись на старом ватнике и изредка вздыхая во сне.

София сидела за грубо сколоченным кухонным столом. Она принесла из библиотеки томик стихов в потертом кожаном переплете и читала вслух, тихо, с выражением. Ее голос, низкий, бархатный, с едва уловимыми переливами, заполнял кухню, обволакивая всё пространство ощущением абсолютного, нерушимого покоя.

Альфонсо сидел напротив нее, сжимая в руках пузатую кружку с остывающим травяным чаем. Он почти не вслушивался в смысл строк. Он смотрел на то, как свет керосиновой лампы падает на ее лицо, прорисовывая идеальную линию скул, как подрагивают ее ресницы, когда она перелистывает страницу, как плавно движется ее горло, когда она сглатывает.

Внутри хирурга стояла звенящая, мертвая тишина. Это была идеальная картина. Идеальный дом. Идеальная семья. И от осознания того, что всё это держится лишь на его готовности спускаться в подземелья «Сектора-П», Змию хотелось выть.

Аккуратно поставил кружку на стол. София прервалась, подняв на него глаза, полные вопроса. Ал просто протянул руку через стол, накрыл ее раскрытую ладонь своей и переплел их пальцы.

— Читайте, Софья, — тихо, почти шепотом попросил мужчина. — Пожалуйста, читайте дальше. Я слушаю каждую букву.

Он сжал ее руку так крепко, словно она была его единственным якорем в надвигающемся шторме. Иллюзия рая была безупречной, но Альфонсо знал: завтра наступит четверг. И Комитет начнет менять этот город.

Четверг надвинулся на Псков тяжелым, свинцовым небом, грозящим пролиться первым весенним ливнем. Воздух стал плотным, влажным и каким-то неестественно неподвижным. Обычный городской шум словно увяз в этой предгрозовой вате, звуки стали глухими, срезанными.

Вечером Альфонсо и София шли по Октябрьскому проспекту к кинотеатру. Девушка держала его под руку, весело рассказывая о какой-то нелепой путанице в библиотечных картотеках. Змиенко кивал, мягко улыбался, вовремя вставлял нужные реплики, но его внутренний, намертво вшитый в подкорку оперативный радар внезапно, помимо его воли, начал фиксировать леденящие душу аномалии.

Псков менялся.

Это было незаметно обычному глазу. Обыватель бы просто порадовался, что на улицах стало спокойнее. Но для хирурга, досконально знающего анатомию системы, эти изменения кричали громче корабельной сирены. Виктор Крид сдержал свое слово с пугающей, тотальной эффективностью. Город стремительно становился стерильным.

Проходя мимо знакомого пивного ларька на углу, где обычно толпились шумные работяги с завода, а сизый дым от дешевых папирос висел коромыслом, Ал не увидел никого. Пятачок был выметен дочиста. Исчез местный городской сумасшедший, вечно просивший мелочь у гастронома. Исчезла стайка чумазых подростков, обычно стреляющих сигареты у прохожих.

Но страшнее всего были патрули.

Навстречу им неспешным, чеканящим шагом двигались двое милиционеров. София даже не обратила на них внимания, продолжая щебетать, но Альфонсо мгновенно, одним неуловимым сканирующим взглядом считал чужаков. Это был не их добродушный, грузный участковый Михалыч, вечно страдающий одышкой. Навстречу шли двое молодых, жилистых парней с абсолютно невыразительными, стертыми лицами. Форма сидела на них идеально, ни единой складки, словно влитая, но двигались они не как советские милиционеры на вечернем дежурстве. Они двигались как хищники на контролируемой территории. Синхронный шаг. Цепкие, холодные взгляды, не задерживающиеся на лицах, а машинально оценивающие габариты, положение рук и наличие скрытого оружия под одеждой. Выправка спецназа Комитета, небрежно замаскированная под серую милицейскую шинель.