Она мгновенно переключается:
— Я-то помню, а вот ты…
— Я тоже помню. Просто хотел проверить.
— Так. Секундочку. Значит… Это было… В начале апреля. Кажется, восемнадцатого апреля…
— Семнадцатого.
— Нет. Точно. Я вспомнила. Именно восемнадцатого.
— А ты не помнишь, какие цветы я тебе тогда дарил?
— Еще бы не помнить. Ведь за двадцать лет нашей совместной жизни ты мне только один букет и подарил.
— Ну это ты… того… Какие цветы, напомни, пожалуйста.
— Да зачем тебе?
И тут я ей рассказываю о старом Хейфице и его жене, о запахах осени, в которых они познакомились, о нашем апреле, в конце концов…
— Но почему «исполнитель поручений»? — спрашиваю я Олега, когда он на следующий день оформляет меня к себе в штат.
— Это официальное наименование должности, — объясняет он. — А что вас, собственно, не устраивает? Вам здесь видится нечто лакейское в этом названии, да? Ну что ж. Если бы вы были юношей, то я бы сказал вам так: об этом никто и никогда не узнает. Да и деньги эти не пахнут. Впрочем, нынешнего юношу трудно смутить средствами добычи денег. Но вам, как человеку с уже изрядным житейским опытом, я скажу так: а разве вы всю жизнь не были исполнителем чьих-то поручений?
Его красноречие нисколько не уступает красноречию Неповторимой в аналогичных случаях.
Откуда они вообще взялись на мою голову? Или у них — «поручения» такие? Я всегда как-то тупею от пафоса, даже если самые правильные слова им наполнены. Мне кажется, что в таких случаях на моем лице проступает тупость, хотя у меня никогда в этот момент не оказывалось под рукой зеркала. Также мне кажется, что именно этого выражения моего лица они и добиваются своими речами. И когда я «готов», они берут меня, что называется, тепленьким.
— Понятно, — быстро соглашаюсь я. — К кому идти?
— Ваш первый клиент — мсье Симановский, — говорит Олег с легким полупоклоном.
Больше всего во всей этой истории меня сейчас занимает позиция Витюши. Подсунув мне это дело своей запиской, он сам скрылся в неизвестном направлении. На телефонные звонки он предпочитает не отвечать. Мой визит к нему на дом закончился у неоткрытой двери. Я не любитель в таких случаях поднимать панику и названивать в различные мрачные организации, посредничающие между нами и скорбью. Я иду к Симановскому.
Ловко придумано, соображаю я после того, как на звонок в дверь я слышу поднявшийся заливистый лай. Конечно же, глухому Симановскому, с которым я битый час разговаривал по телефону, пытаясь выяснить, в чем его нужды, ни за что не услыхать звонок. С собакой хорошо.
— Мушка! Тихо! — слышу я за дверью громогласные выкрики и постукивание палочки. — Мушка! На место!
Лай продолжается. И когда я перешагиваю порог квартиры, в ноги мне упираются два носа: кудлатой здоровенной Мушки из «надворных советников» и ее пушистого и крепко пузатого наследника.
Симановский, не шибко еще старый, плотный мужик, но перекошенный вправо почти под прямым углом, разгоняет псов палкой и ведет меня в кухню, чистенькую, обставленную современным белым гарнитурчиком.
— Мне главное — здоровье поправить! — орет он, как все глухие. — А потому продукты мне нужны дефицитные. Потрафите — не забуду. Я и сам директором магазина работал. Вот здоровье поправлю и снова буду директором работать. Сами понимаете…
— К сожалению, я могу вам приносить только то, что есть в магазинах.
— Что?! В этих домах невозможно нормально жить, — продолжает он уже другую тему. — Панелей понаставят, дыры между ними замажут кое-как, а звуковые дорожки остаются. Как тут уснешь? А я рано спать ложусь. За стеной соседи до ночи разговаривают. Как тут уснешь? Я так совершенно не могу уснуть. А чтобы поправить здоровье, хорошо бы икорки. Очень полезно. Или…
— Нет! — тоже кричу я и для вящей убедительности мотаю отрицательно головой.
— Что? — он повторяет мои движения головой. — Что в сетке?
Я выкладываю на стол молоко в пакетах, масло, хлеб и сахар.
— Все?! — сердится Симановский. — Как тут уснешь? Сколько с меня?
На лестничной площадке этажом ниже я рассматриваю мой первый «гонорар» и обнаруживаю, что обсчитан на двадцать копеек. Придется добавлять своих. Если так и дальше будет продолжаться, фирма от меня постарается избавиться. И будет права. Никакой профсоюз не поможет.
И когда я звоню Олегу из автомата, чтобы узнать об очередном клиенте, я, естественно, умалчиваю о двадцати копейках Симановского. Мелочь…
— Кто вы? — спросил женский голос в селекторе после того, как я, безуспешно побившись у электронного замка подъездной двери очередного клиента, вернее, клиентки, нажал кнопку «Вызов».
— Исполнитель поручений, — сказал я довольно нахально.
Замок щелкнул, допустив меня в полутемный подъезд. «Наумовой — 3 раза» — гласила бумажка у звонка. И я нажал кнопку три раза. Через минуту — еще три раза. И тогда я начал звонить просто так, беспорядочно, чувствуя себя «при исполнении».
Наконец дверь открыла женщина, средних лет, с очень задумчивым выражением лица.
— Здравствуйте. Вы Наумова?
— Здравствуйте, — тихо сказала женщина. — Не дай Бог. Пройдите. Вон та дверь.
В обширном коридоре коммунальной квартиры, заставленном холодильниками, велосипедами, стиральными машинами и лыжами, дверей было штук пять.
— А вам очень к ней нужно? — еле расслышал я вопрос задумчивой женщины, когда уже взялся за ручку указанной мне двери.
— Видите ли, я принес ей продукты. Старый человек и все такое…
— Вы родственник? Впрочем, можете не отвечать. Вижу, что нет.
Я оглядел себя внимательно.
— Просто родственники к ней не ходят, — прокомментировала женщина. — Да и вам не советую. Откуда бы вы ни были. А впрочем, какое мне дело…
И тут она совершенно задумалась и ушла в свою комнату, больше не добавив ни слова.
А я стукнул в нужную (нужную ли?) мне дверь, услыхал повелительное «Войдите!» и нажал ручку.
Мне удалось сделать только шаг. Мадам Наумова стремительно подкатилась на своей инвалидной коляске, не пропуская дальше. Надо сказать, что выглядела она весьма величественно: яркий цветастый халат, подобранные по колориту серьги и браслет, высокая прическа из пышных седых волос. Чуть старше меня. Хотя выглядит, пожалуй, получше.
— Рассмотрели? — говорит она. — Теперь документы, пожалуйте. Так… Почему печать смазана? Фамилия?
Вернув удостоверение и продолжая подозрительно разглядывать меня, повелевает:
— Продукты — в холодильник. И ничего не трогайте. Я внимательно наблюдаю.
Она отъезжает в сторону, давая возможность быстро оглядеть комнату. А комнатка-то — хочется присвистнуть. Забита мебелью, дорогой мебелью. От подбора книг в ломящихся шкафах просто завистью пронзает. Ну и громадный цветной телевизор там, музыкальная установка…
Но все пыльно, грязно. И воздух, пардон, не свеж.
— Нечего тут высматривать. Занимайтесь своим делом. Я вижу, много вас, охотников до чужого! Сами заработайте. Если сможете. А то вы только завидовать умеете. И думать: чтоб ты сдохла скорее!
Поразительная проницательность. Хотя я ее совсем не знаю и нет мне корысти так думать, но нечто похожее у меня в мыслях было.
Я проворно опустошаю авоську, пока мадам Наумова, не переставая клеймить меня, роется в кошельке.
— Вот. Получите. Пересчитайте при мне! Всё? Точно? А теперь откройте холодильник, я проверю.
Я открываю, я пересчитываю. Господи, вывел бы поскорее, что ли?
Стараясь не делать резких движений, я наконец-то направляюсь к двери.
— А еще пожилой человек! — доносится мне вслед.
Но я уже в коридоре, куда ей, судя по всему, не выбраться на своей колеснице. А из кухни выглядывает задумчивая женщина.
— Сочувствую, — говорит она, открывая мне дверь на лестницу. — А вы небось думали, что у меня черствая душа, жестокое сердце и что там еще?
— Извините, — говорю я. — Был грех. Но теперь и я вам сочувствую.
