Это моя дочь. Наверное, она еще не видит, не слышит, не агукает. И только покрикивает.

Она еще не имеет имени. Предлагаются: Ксения (Ксюша, Ксюшка) и Мария (Машка, Манька). Но пока есть только цифры. Имени нет. Мы еще не решили.

На Соколе даже в морозы снегу белизны не спасти. А уж в оттепель, как сегодня, его и подавно затаптывают нещадно.

На Соколе, на колокольне церкви Всех Святых веревки колоколов немилосердно треплют покорного звонаря за руки. Внизу автобусы, троллейбусы, мороженое, сигареты, овощная палатка… И выходной день, суббота.

Задирают люди головы. Смотря, как наверху, в шестигранной клети каменной, за голыми ветвями бывших кладбищенских деревьев (кладбище снесли недавно, а деревья и ограда пока остались) дергается звонарь. Звонарь аховый — звукам не хватает сочности, как веткам — листьев. Но слушают люди что-то давно забытое. Говорят:

— Сретенье близится. Весна будет ранней и долгой…

— Апельсинов килограммчика два хватит…

— Руки бы ему оторвать за такой «малиновый» звон…

Я в очереди за «экзотическими» фруктами. Денег маловато, а маме моей дочки нужны витамины. Под неприязненными, как мне почему-то кажется, взглядами стоящих за мной я долго отсчитываю у прилавка 4 рубля 50 копеек. Апельсины, лимоны, мандарины — сплошные витамины.

За мной в очереди молодая пара (есть ли у них дети?). Она рассказывает, как где-то собрали с деревенских церквей колокола и создали из них нечто вроде оркестра. Играют Баха.

А здесь не концерт. Здесь очередь. И какой-то хмырь отсчитывает по копейке 4 рубля 50 копеек. Наверняка не знает про чудесный музей, где колокола деревенских русских церквей играют Баха. Знал бы, так небось не пересчитывал медяки, а рванул бы слушать колокола, плюнув на все и освободив очередь.

Ну, хорошо, я не знаю про этот оркестр-музей или наоборот… Но ведь и вы не знаете, что 14 февраля в 10 часов и так далее. Странно, но я не смог бы сейчас сказать просто: «Знаете, старики, у меня дочь родилась!» или «Моя дочь весит 3 килограмма 450 граммов». Потому что сам в это не поверю. Мне надо непременно всю ленту запустить с самого начала. То есть: 14 февраля… Этим я и занимаюсь по дороге в роддом. И почему так важны для меня эти цифры?

Дачный поселок. Названия улиц: Левитана, Шишкина, Поленова… Таблички с названиями улиц прикреплены к заборам. Забор имени Васнецова пересекается с забором имени Серова. В общем, грачи прилетели…

Молодой маме нужно передать: зубную пасту, щетку, мыло, одеколон (это еще зачем?), салфетки, ручку, бумагу… Я забыл расческу. Но об этом я узнаю потом, вечером, когда она, молодая мама, сможет мне позвонить (ну, как ты?). Молодая мама без расчески…

В вестибюле роддома людно, как на вокзале. Встречают надолго прибывших (тьфу, тьфу, тьфу!). Чемоданы с вещами, кульки с продуктами, цветы.

У дверцы, с вопросительным знаком над ней, топчется мой старый знакомый. А познакомились мы с ним сегодня утром, когда почти одновременно «скорые» доставили сюда наших супруг и нас, высадив перед дверью со зловещей надписью «Прием рожениц» (интересно, где ударение?). И пять минут спустя он уже бессвязно жаловался мне, что ждал «скорую» (ему-то она зачем?) чуть ли не час, и все звонил, а ему все отвечали, что машина выехала… Я молча сочувствовал. Я тоже ждал час. Но легче ли нам от этого? Или нашим женам? Зато ему через двадцать минут уже сказали, что у него мальчик. Опять же — у него…

И вот я поздравляю его у двери с вопросительным знаком. А для меня нет никаких известий, и никто не знает, в какую палату отнести мою передачу (здесь это тоже называется так).

И я еду к бабушке. Мне все равно куда сейчас ехать. А бабушка живет рядом.

Бабушка плачет. Она говорит, что у нее подкосились ноги, когда она узнала, что 14 февраля и так далее.

Потом я мою фрукты, бестолково их упаковываю, а бабушка сует мне варенье, сахар, еще чего-то. И напоследок слова:

— Как же вы теперь жить-то будете?

Видимо, у меня сейчас очень глупое выражение лица, иначе чем еще объяснить ее вопрос? И потому я отвечаю глупо и бодро:

— Как все!

Но я прекрасно понимаю, что жить — нам. И бабушка это понимает, и даже очень понимает, потому что у нее маленькая пенсия…

Я не знаю, что творится там, внутри роддома. И никогда, видимо, не узнаю. А жаль. Но я вижу, что происходит здесь, под его окнами. Здесь, напротив окон, гараж. И на его железных, крашенных невеселой серой краской стенках можно прочитать кое-что пооригинальнее того, что обычно пишут на стенах и заборах. «А мне-то жить!» — нацарапано кирпичом. Надпись полустерта, и где теперь эти люди?

И я возвращаюсь через дачный поселок, вдоль заборов, гордых своими именами. На Соколе почти пусто, палатки закрыты. Не взвешиваются фрукты, не отсчитываются деньги. И лишь падающий крупными хлопьями снег привычно реставрирует смирившуюся на время площадь. Звонарь временно тоже помилован, и теперь, наверное, лечит мозоли водочными компрессами. И тут я вспоминаю: ведь сегодня же суббота! Магазины вот-вот закроются. И надо же купить хоть бутылку пива. Я не уверен, буду ли я пить. Кому сейчас дозвонишься?

Мне везет. И я последним трояком расплачиваюсь за три бутылки пива. По дороге домой я размышляю о последних рублях, которые почему-то всегда помяты и надорваны. В результате этих размышлений у меня окончательно пропадает охота пить. И тогда, придя домой, я начинаю двигать мебель, что-то вытирать, что-то приколачивать. Все это я проделываю машинально. Почему? Неужели я себя воспринимаю уже как прочно заклепанное звено в цепи поколений? И я успокаиваюсь лишь в девятом часу, когда за окнами уже темно. Уже девять часов, как у меня есть дочь. Как быстро идет время. Бьют часы… Или это колокол звонаря? Неумелый звонарь…

Я перебираюсь на кухню. Стол не ломится от яств.

Картошка в мундире, котлетки из кулинарии, хлеб… Эх, жизнь студенческая, на что тебе дети?

«Ну дочка, за тебя…» Так я пью пиво. И выпив бутылку, понимаю, что действительно «одиночество хорошая вещь, когда есть кому об этом рассказать». Телефон звонит, когда я допиваю вторую бутылку.

Бабушка долго рассказывает мне, что и как нужно приготовить к приезду малышки. Под влиянием пива я соображаю, что звонит она не за этим. Просто ей сейчас тоже одиноко. И очень страшно оттого, что она родилась давным-давно. И ее звено скоро выпадет. И в то же время останется. Но уже без нее. И мне становится чертовски тяжело от усилий открыть дверь в мир, где я уже не сын, не ребенок…

— Ничего, бабушка, — говорю я. — Спокойной ночи.

— Ох-ох, — доносится в ответ.

Мне противно возвращаться в кухню, где телевизор играет ни для кого, где стоят пустые бутылки. И я звоню другу.

— Можешь поздравить меня.

Разумеется, он рад за меня. Хотя я и знаю, что он не примчится сейчас ко мне. От него до меня час езды. А уже поздно. Но он искренне рад, а это уже много.

Так я вынужден вернуться на кухню. И допить оставшуюся бутылку.

Теперь все нормально. Теперь я уже чуть-чуть успокоился. Почему-то за весь день я ни разу не подумал о том, а что же будет дальше? «Ну… она вырастет» — прихожу я к глубокомысленному выводу.

«Ну конечно, она вырастет! И тогда… Тогда я расскажу ей, что 14 февраля 198… года в 10 часов 35 минут…»

И я твержу и твержу эти цифры. И уже болит голова. Отчего? Но я должен их запомнить.

Иначе что я расскажу ей, когда она вырастет?

Маленький такой, верткий самолетик Ан-2. Вдруг вынырнул из-за леса навстречу солнцу и пошел над дорогой так низко, словно собирался атаковать нас. Может, и летчику так казалось?

— Может, ему кажется, что он нас атакует? — спросил я, подбрасывая на спине рюкзак. Глухо звякнули капканы, напоминая мне о том, что ждет впереди. Сашка покосился на меня неодобрительно.

— Тише ты… Ну что, не жалеешь еще, что поехал?

Мы всего-то прошли километра два от райцентра. Конечно, было жарко и дорога была пыльной. Самолетик уже отрабатывал маневры над полями, хлопотливо распуская над ними шлейфы химикатов.