Дед тоже завелся. Хоть бы мордой упасть, абы вдариться всласть! Однова живем! Гуляй, старуха. И заодно уже, чтоб соседи совсем уж утерлись, прикупил неподалеку и поместьице, дабы в свободное время люба погуливалась на свежем воздухе, гордо именуя себя царицей. А почему бы и нет? Красиво жить не запретишь. Тем более после тридцати с лишком лет обитания в землянке.

И в общем, неизвестно, долго бы тянулась эта байда и как далеко бы зашли в своих подвигах и свершениях любящие сердца, ежели бы не та самая знакомая старика. То ли старый сплоховал на очередной свиданке, забыв принять виагру, то ли перебрал и наговорил лишнего, мол, сообщу о твоих доходах куда следует… Но только ювелирша включила счетчик. И все, что парочка успела приобрести, пошло с молотка. Так, одно корыто разбитое и осталось.

Однако ж в веках осталась легенда о влюбленных, о наших влюбленных, что вдвоем прошли огонь, воду и медные трубы, обогатились и разорились. Но не расстались!

А эти самые, про которых якобы нет повести печальнее, еще неизвестно, как бы повели себя, помести их в землянку хоть на неделю!

Подъехал тут к Смирновой один деловой. Возьми да возьми, говорит, ссуду. Сейчас, говорит, всем дают ссуду. Одна ты сидишь, калоша. Чеши быстрей, пока ссуду дают. Во как подъехал. Года два как подъехал, валяется он на диване у Смирновой зачем-то.

А Смирнова и сама о ссуде-то подумывала. Поди, плохо? Пошла да взяла себе. Толстенькие такие пачечки денежек положила в сумочку да и пошла. Только бы одну пачечку, что потоньше, не прятала. А так бы вот взяла и зашла магазин. Где много чего разного можно купить. Только все не могут купить, а она, Смирнова, может. И так нарочно перед носом продавщицы пачечку-то и вымахнуть. А то, ишь, смотрит так нахально: мол, нечего тебе тут, Смирнова, ошиваться, ничего все равно не купишь. Ан нет! Могу. А только не куплю! И домой быстренько. Положить пачечки-то. Да аккуратно так, на полочку, под белье.

Одно Смирнову смущало. Отдавать ведь надо! А этот, деловой, свое зудит: иди да возьми. И не отдавай. Зачем отдавать-то, дурья башка?! Все равно отдавать-то нечем! Ты и не отдавай. Самой, что ли, не нужно, чем кому-то отдавать? Скажет тоже!

Второе Смирнову смущало. Этот самый деловой. Хоть и подъехал уже два года как, а только видно, и съехать может. Запросто. Вместе со ссудой. Так что пусть-ка сам берет. Нечего!

А деловой и говорит: баба ты непонятливая! Если я возьму и не отдам — посадят! А тебя не посадят. Скажем, беременная ты! Ловко? Беременных-то ить не сажают! Доперла, наконец, тупизна непроходимая?

Тут уж третье Смирнову смущает. Хм… Беременная… Оно так. Кругло выходит. И ссуда тебе. И… беременная. Очень как-то неплохо это все получается. Тут, скажем, кроватка дитячья, а здесь, аккурат над ней, чтоб удобней брать было, — полочка с пачечками ссудных денежек. Которые и отдавать не надо. Беременная ежели. И Смирнова с большим таким жизненным интересом на делового посмотрела.

Но тот только о ссуде переживал. Которую Смирнова никак не возьмет. Насчет же беременности даже очень сильно возражал. Что я вам, крайний? Вот делать нечего! Этой калоше и ссуда, и беременность, а мне что?! Шиш от алиментов? Нашли дурака! Нет, деушка, это пусть кто другой. А мне и ссуды достаточно. Так что не тяни время-то, чеши, пока не закрыто.

В общем, раздумья теперь у Смирновой невеселые. Чегой-то ссуды теперь можно только беременным, инвалидам там или прочим льготникам? А куда ж простому-то человеку, а? С его пустой полочкой? Что же это за ссуда за такая?!

Будете в Чернском районе, непременно доезжайте до Репно-Никольского, там бросайте машину (все равно дальше не проехать) и пешочком, вдоль Красного Коня. Нет, Петров-Водкин тут совершенно ни при чем. Речка это, речушка, махонькая, но вертлявая, понатянула на себя с берегов кустов-зарослей, не разглядишь. Лишь услышишь, журчит себе, в струи посмеивается. Так и чешет, изредка показываясь облакам, до самого Орлика.

Машину лучше оставить у бригадира Вити, он приглядит, мужик справный. Ежели не выпимши. А с вами он непременно остограмится — как гостя не приветить? Не по-нашему это. В общем, дня через два, как оклемаетесь, пока Витя дрыхнет в кухне прямо белым ликом на столе посреди яичной скорлупы (любит сырым свежим яичком закусить — не тревожьтесь, птичьим гриппом еще и не чихалось — были времена, было житьишко), тихохонько эдак и ступайте со двора. Не будите бравого бригадира (под камнем сим вкушает мир. — А. С. Пушкин), у вас же здоровья не хватит долее с ним дневать-вечерять.

Ну, стало быть, с Богом и ступайте, покинув асфальты, ведущие на Ефремов, да по сырой земле, по грунтовочке. Только не после дождя. Если после дождя, лучше бы вам воротиться к Вите. Потому как чернозем нипочем вас далеко не отпустит. Чернозем после дождя — гостеприимнее Вити. Так и закукуете посреди какой-нибудь мелкой на взгляд лужи с подслеповатой мелкой пеной белесой на поверхности. Или без сапог останетесь.

Как, вы и сапоги не взяли? Беда с этими городскими. Как же вы собираетесь разобраться в той загадочной истории, которая случилась на брегах достославного Коня более полувека назад? Нет, решительно без сапог нельзя. Говоришь этим городским, говоришь — а толку!

Городских же прежде всего что интересует? Поскольку они книг начитамшись, то перво-наперво лезут с расспросами: что за Конь, да почему Конь? Будто от того, что узнают они, в жизни их все и наладится. А ты бы лучше крышу в избе залатал — течет ведь решетом! Ну и что, что только на лето приезжаешь? А ты уважь дом, уважь, все дольше послужит, может, и внукам твоим достанется. И Бог даст, поумнее тебя они окажутся — не по полям будут шастать, ахая над цветочками, да не на берегу Коня с удочкой сиднем сиживать, а огород-сад обиходят, свою картошечку к столу вырастят…

Впрочем, и в самом деле, о Коне пора поведать. С трудом верится, что стояли вдоль Красного Коня, нынешней неприметной речушки, аж четыре сотни домов. Да и сам Красный Конь, дамбами перегороженный, ширился чередой прудов, рыба водилась — щука, карп, не говоря уж о мелочовке, красноперке, окуньках, карасях… Ну да в прошлом это, еще в довоенном прошлом. Какая война? Ну вы даете! Ах да… Конечно же — с немцем. Вторая которая. Вот.

И стояли тогда в боевом кавалерийском строю на высоком правом берегу не один Конь, а целых три: Большой Конь, просто Конь и Малый. Эдак перетекали три деревни одна в другую. Это нынче один Конь одинешенек оглядывает берега в обе стороны да зрит лишь руины на месте товарищей… Да и в Коне том, хоть и начтешь два десятка домов, но жилые лишь четыре. Да три дачникам принадлежат.

Вот в четырех обитаемых домах и хранится легенда о самом Коне, ежели вам так уж приспичило ее узнать. Вернее, хранит ее в основном баба Рая. Потому как баба Шура, еще в детстве угоремши, с разумом не в ладах, такое завернет, не приведи Господь. Как говорят в иных деревнях — не целый человек. А она еще раз в два года уезжает к сестре в Ефремов и там живет с сестриным мужем. Прямо при сестре и живет. А попробуй ей откажи? Хватает чего-нибудь острое или тяжелое… Ну да не о том речь. А скажем, семейство Маргеловых, что из Павла да Людки, так те только рецепт самогона хранят. Остальное им без надобности. Они, с самогоном тем, поживут-поживут в одной избе, спалят ее сдуру да спьяну, да и в другую избу переберутся. Благо их нежилых пока еще много.

Сынишка же их Юрка, хоть и шустрый мальчонка, а по малолетству об истории понятия сознательного не имеет. Да вот он, этот мальчонка, легок на помине. Тихохонько в дверь входит. Любит напускать на себя таинственность. И перво-наперво — к моей книжке.

— Ты чего читаешь?

— Да вот, иностранный язык учу. Нынче без него, говорят, никуда.

— Я тоже скоро буду учить в школе наглийский, — заявляет он. — А спорим, ты сегодня ночью чего-то не видел?