А бодяга о духовной пище не прекращалась.
Мамка трелью выводила: «Ре-рих».
Тетя Жана как в барабан долбила: «Кан-дин-ский».
Отец твердо держался питательности русского искусства.
Но тут пришла на горку мать Димастого и повела его домой. Димка упирался и получал по затылку. И было его почему-то жалко.
Лишили нас детства, гады, вот чего, подумала я. Повернулась к этим трем взрослым недоумкам, и может быть в грубоватой форме, но заявила:
— Ну не знаю, чем вы там будете питаться, а я уже сыта.
Ба-бах!
Ветеран Петров сидит на скамейке у подъезда и заслуженно отдыхает.
У пацанов же — летние каникулы. Пацаны в это утро бабахают пистонами. Кладут их на бордюр, а сверху камнем — бабах! Или молотком — ба-бах!
— Уау! — вопят пацаны, когда особенно громко бабахает. — Полная Америка!
— Америка, — досадует ветеран Петров. — Далась им эта Америка…
Ба-бах!
Проходит мимо капитан-танкист, даже глазом не моргнет.
— Молодец, — отмечает ветеран Петров. — Чувствуется выучка.
— Ма! — вопит белобрысый пацан в замызганных зеленью светлых шортиках. — Скинь еще патронов!
— Хватит, — сердито отзывается мать из окна на третьем этаже. — Весь двор и так уже осатанел от вас.
— Ма, ну скинь!
— На фронте тоже мамку будет просить, — не одобряет ветеран Петров.
Весь тротуар вдоль дома усеян бумажной шелухой пистонов.
— А человек утром подметал, — огорчается ветеран Петров. Ба-бах! Голосит над двором встревоженное воронье.
— Пистолет-револьвер-кольт-ТТ-системы Макарова! — орут пацаны.
— И чего городят, — досадует ветеран Петров. — Чему их только в школе учат?
Ба-бах!
— Мафия бессмертна! — орут пацаны.
— Ох, вырастут рэкетирами, — обмирает ветеран Петров.
— Деда, когда пистолет мне купишь? Обещал ведь, — пристает к нему белобрысый внук.
— Мне вон тоже… пенсию повысить обещают, — устало отмахивается Петров.
— Ужинать! — зовет хозяйка и старого, и малого.
И тот и другой не сразу и ворча покидают двор. И вскоре тишина и тьма за окнами. Ночь наступает. А в Америке, наверное, — день.
Наши мелкие ссоры
Никодимов пришел успокоить приятеля. От того ушла жена. И он страшно переживал.
А познакомился приятель с ней в клубе «Кому за 30». Знаете, как там это делается? Сажают, скажем, мужчину спиной ко всем, затем предлагают двум женщинам подойти сзади и каждой одновременно положить руку на его плечи. Все это под музыку. Выбор руки означает выбор партнерши для танцев. Ну а там уже сам не зевай. Остроумно, правда? Так вот. Когда приятеля Никодимова посадили так, он почувствовал, как одна из рук ласково погладила его по плечу. Чего ж тут было думать? Ну и познакомились.
А спустя полгода она ушла. К Никодимову. Хотя совершенно это приобретение Никодимову было ни к чему. Работы до черта, вообще недосуг, а если женщина в доме и требовалась, то иногда. Например, прибраться в его большой, оставшейся от родителей четырехкомнатной квартире в старом доме. Жене приятеля понравилось в ней убираться. И на метраж, проходимый с пылесосом, она не жаловалась. В общем, настырная оказалась особа.
И вот теперь Никодимов хотел все это объяснить приятелю. И успокоить — может быть, она еще вернется, ничего ведь еще окончательно не ясно.
— Поздравляю, — сказал приятель, открыв дверь. — Заходи. Извини, что ничего не подарил на свадьбу.
— Ничего, — сказал Никодимов, — свадьбы еще не было.
Они попили чаю. Покурили. Молча. Никодимов осматривал новыми глазами однокомнатную хибарку приятеля. М-да…
А потом приятель предложил сыграть в шахматы. И они сыграли несколько партий. Приятель все время выигрывал.
Где-то партии в четвертой или пятой, благодаря неудачному ходу приятеля, Никодимову удалось вылезти на ничью.
— Надо было мне пойти королем, — сказал приятель.
Они сыграли еще одну партию. Приятель опять выиграл и сказал:
— А все же надо было мне пойти королем.
И Никодимов проиграл еще две партии, во время которых поток сетований приятеля по поводу неудачного хода королем не прекращался. Наконец Никодимов сказал:
— Это невыносимо. Успокойся, черт побери. Это же игра!
— Нет, это не игра, — возразил приятель. — Это был бы верный выигрыш.
Никодимову надоело. Да и смеркалось уже за окном.
— Знаешь, ты извини, я пойду, пожалуй, — сказал Никодимов.
— В большую теплую квартиру. К большой теплой жене, — уточнил приятель.
И тут Никодимова черт дернул.
— Да, — сказал Никодимов. — К твоей жене.
Приятель чуть не задохнулся.
— У меня нет жены! — заорал он. — А эта…
— Не смей так говорить о моей жене! — заорал и Никодимов. — И я ее теперь прекрасно понимаю. Жить в такой халупе с таким занудой…
В общем, Никодимов вышел, не прощаясь, а хлопнув дверью.
Но на лестнице ему опять стало неловко перед приятелем, да и перед собой. Он закурил и медленно вышел в сумрачный осенний двор. В обоих окнах квартиры приятеля — кухонном и комнатном — было темно. Никодимов остановился, всматриваясь и тревожась. Вдруг окно на кухне с треском распахнулось. Приятель вывалился по пояс на подоконник и крикнул:
— Не приходи ко мне больше играть в шахматы! Никогда не приходи!
Никодимов бросил окурок, повернулся и ушел. И жаль было напрасно потерянного времени.
Пограничный возраст
Это случилось в незапамятные времена, когда между страной детей и временем взрослых проходила граница. Граница, как ей и положено, держалась на замке. Попробуй сунься.
Но редко кто совался. Своих дел было по макушку. У взрослых — по взрослую макушку. У детей — соответственно.
Во взрослом времени ракеты запускались в космос, крейсеры спускались на воду. Перегораживались могучие реки и осваивались новые земли. Отмечались памятные даты и говорились речи. Называлось «юбилей». Обо всем, что делалось во взрослом времени — о ракетах, крейсерах, «юбилеях» и так далее (см. выше), — желающие узнавали из газет.
О том, что делалось в стране детей, достоверных известий не сохранялось. Газеты там отсутствовали. И о важнейших событиях упоминалось вкратце — на заборе. А все, что требовалось сказать, — говорилось двум-трем самым близким друзьям. И называлось это «секрет».
Но предполагалось, что во времени детей тоже не скучают…
В одном месте граница проходила прямо по двору жилого пятиэтажного дома. Во дворе, за границей, жили Стасик и Рожков. В доме — взрослый Еремичев.
Взрослый Еремичев после работы, на которой он запускал ракеты, перегораживал реки и так далее (см. выше), приходил домой и садился у окна — посмотреть, что там, за границей, делается.
За границей в этот день Стасик и Рожков катались на санках. Вернее, катался Рожков. А Стасик таскал его. Кряхтел и таскал. Кряхтел Стасик оттого, что Рожков был толстый, а дело происходило летом. Потаскай тут — закряхтишь.
Взрослый Еремичев не одобрил такое катание. Во-первых: глупо. Во-вторых: уж больно противный скрежет по асфальту.
— Эй, — прокричал взрослый Еремичев, — пустяшным делом занимаетесь! Вы бы лучше как у нас: ракеты запускали, речи говорили и так далее (см. выше).
С той стороны границы ничего не ответили. То ли не услышали из-за скрежета, то ли побоялись провокаций.
— Я говорю, — вновь зазвучал взрослый Еремичев, улучив момент, когда Стасик остановился перевести дух, — понапрасну силы расходуете. Смысл-то какой?
— А где же нам тогда трясучку взять? — ответил Стасик.
Пухленький Рожков ничего не ответил. Сидел в санках и неподвижно таращился перед собой.
— Бред какой-то, — пробормотал Еремичев. — Что еще за трясучка?! — прокричал он.
— А, — махнул рукой Стасик. — Скоро узнаете.
И точно. Не успел Еремичев поужинать, только взялся за чашку с горячим чаем, дом мелко затрясся. Затряслось и все содержимое дома… Чайная ложка лихо отплясывала в блюдце.
