А уж мысли заняты одним извечным предметом, центром внимания А. И. на протяжении последних нескольких десятилетий… Откроем тайну: А. И. претендовал, и не без оснований, на роль гурмана.

Ну и ничего особенного, скажете вы. Как знать. В дни нынешние иметь такую страсть человеку с более чем скромным достатком — дело, требующее известного мужества и самоотверженности.

Но Бог ты мой! Какие же дивные запахи и вкусовые букеты удавалось извлекать А. И. из того стандартного набора продуктов, что предлагаются нам нынешними супермаркетами. И лишь в редчайших случаях А. И. выписывал что-то из-за границы. В редчайших. Чему сам я свидетель, поскольку был одним из немногочисленных званых гостей на застольях хозяина хлебосольного, но ведущего образ жизни затворнический.

И не один вечер провели мы так-то вот славно, и ничто не нарушало наш безмятежный пиршественный настрой. Правда, я, бывало, не выдерживал и чересчур вовлекался в старинную русскую забаву — спор с телевизором. В такие минуты А. И. мягко трогал меня за рукав и, нарочито сердясь, приговаривал:

— Ну, батенька, не ожидал! И вы туда же! Далась вам эта политика!

Но тут же тон его менялся и он начинал ласково уговаривать:

— А отчего вы не отведали этого соуса? Кажется, изрядный получился… Вот, к крылышку-то, сюда…

И я тотчас успокаивался, да и сам начинал подтрунивать над глупой моей горячностью…

В таковых наши отношения и пребывали весь конец 9 марта и начало 10-го. Неоднократно заезжая в гости, заставал я непременную картину: радушного хозяина, аромат блюд. И казалось мне, не будет конца тихому существованию столь не хлопотного для Господа раба.

И вот, как-то в середине 10 марта я привычно нажал кнопку домофона. Но не в пример предыдущим визитам, принужден был ждать так долго, что даже легкая тревога овладела мною. И я даже потянулся другой раз к аппарату, чего мне раньше делать никак не приходилось. Вдруг услышал я голос. Но что это был за голос? Слабый, дрожащий: «Кто там?»

Я назвался. Дверь с тихим жужжанием приотворилась. Охранник за столом кивнул мне с каким-то печальным выражением на обычно лучащем бодрость лице. Подойдя к полуоткрытым дверям квартиры А. И., я несколько замешкался. Мне показалось, не ошибся ли я адресом. Настолько непохожим на себя самого выглядел стоявший в полумраке хозяин квартиры.

— Что же? Проходи. Дует, — услышал я все же голос знакомый.

Я вошел в тускло освещенную и захламленную прихожую, которую тоже узнал не тотчас. Да что прихожая! Какая метаморфоза приключилась внезапно с любезным моему сердцу А. И.? Да полно, он ли это — в засаленном, с бахромчатыми рукавами, шлафроке, с небритыми щеками и всклокоченной головой? Его ли это шаркающая походка и подрагивающие колена? Ссутулившаяся спина?

— Да что случилось, сделай милость, объясни?! — взмолился я, не вынеся столь скорбного зрелища.

Мы проследовали в залу. Проследовали мало что не похоронной процессией.

А. И. сел на диван, так не к случаю покрытый жизнерадостно-яркой тигровой шкурой. Вернее, не сел, а как-то даже рухнул, придавленный неведомым мне пока горем.

— Уп… уп… — только и произнес он.

Дальнейшее потонуло в обильных рыданиях, исторгнувшихся из груди несчастного.

Изрядно пришлось мне похлопотать возле него с примочками и компрессами. Только после этого и смог он выговорить совершенно ослабевшим от горя и слез голосом:

— Упразднили…

— Что упразднили?

— На… наше министерство, — пробормотал он. — Ку-куда же я те-теперь…

— Да полно, — сказал я в нетерпении. — Нынче упраздняют. Завтра учреждают! Что с вашим братом чиновником станется? Что ж так убиваться! Вздор!

Но он вновь зарыдал. Да так горько, что я понял — это надолго. Где-нибудь до середины марта 11-го. Пока не определится в другое министерство.

Оглядев тоскливо стол с неубранными тарелками, отправился я, несолоно хлебавши, восвояси. Сколько раз я наблюдал таковую картину, но так и не мог привыкнуть. Казалось каждый раз, что оплакивает несчастный А. И. крушение мира, столь любовно им создаваемого…

А выйдя на улицу, глянул я на церковь Архангела Гавриила. И открылась мне тайна великая и печальная при воспоминании об А. И. скорбящем. Нет нам смысла жить лучше, потому что жить лучше будем все равно не мы.

Оттого-то народ наш так страстно ждет реформ грядущих и столь же люто ненавидит реформы грянувшие.

Я не делаю глупостей. Это попросту не входит в мои обязанности. И никто не вправе заставлять их меня делать. На этом я стою достаточно крепко даже после выпитого с Багровым. Выпитого по поводу появления у него четвертого наследника. У меня-то все девки. А у него парни. Чем он жутко гордится и поэтому обожает выпивать именно со мной. И вот теперь мы с назюзюкавшимся Багровым-самым старшим сидим в скверике у памятника героям сражения на Шипке. Сидим не потому, что ветераны боев на семейном фронте, а потому, что в метро нас не пускают. Вернее, Багрова не пускают. А я при нем.

Вечереет. Багров по-прежнему пьян. А поскольку добавить нечего, то хмельное состояние он от себя далеко не отпускает. Он пьет много и часто. Я пью мало. Много пить — глупо.

Глупо напившийся Багров привалился к моему плечу и бормочет мне прямо в ухо:

— Когда я служил в Германии, то попадал из «Макарушки»… прямо в глаз!.. кра-кла-дилу…

Вот до чего можно много и часто напиться. С пьяным спорить глупо. И я мягко, но настойчиво опровергаю:

— Что за хрень ты несешь? Послушал бы себя со стороны! Ну откуда, черт тебя дери, в Германии крокодилы?

Багров отваливается на спинку скамейки, смотрит оттуда изумленно выпученными глазами, аргументирует:

— Потому и нету! Я же и говорю… Когда я служил в Германии, то попадал из «макарушки» прямо в глаз… кра-кла-дилу!

Ну и что с ним спорить? И он, довольный обретенной истиной, засыпает. А я жду, пока он проспится до состояния вхождения в метро. Долго жду. Пока совсем не темнеет. И пока к нашей скамье у героев Шипки не подходят четверо. Трое мужиков молчаливых, а одна женщина, с громадным пистолетом в руках, — лаконичная:

— Ну-с, проверим благосостояние трудящихся. И без глупостей!

А я их отродясь не делал. Но только вот у Багрова в карманах ничего, пусто, как обычно то есть. И он безмятежно спит. И есть большая вероятность, что он проснется без ущерба для здоровья и благосостояния. Лишь на мгновение приоткрывает глаза, когда его обыскивают, видит перед собой черный ствол, тянется к нему, как дите к цацке, сладостно улыбается, бормочет, дубина такая: «Макарушка…» Вновь засыпает.

А мой бумажник, свидетель трезвой и благоразумной жизни, стремительно скрывается в метро. В сопровождении всех четверых. Их туда пускают!

Я вскакиваю со скамейки, едва не роняя Багрова на асфальт. Я выбегаю на проезжую часть, наконец торможу патрульную машину, жалуюсь, указываю след, негодую…

— Так это же не наш участок, — радостно говорит старшина, узнав, что нас оставили без копейки.

— Ах, не ваш, — наливаюсь я праведным гневом. — Да вы… Да я…

— Но, но, — суровеет старшина. — Без глупостей. Давно в обезьяннике не был?

Я возвращаюсь к Багрову, остервенело трясу его. Он дрожит спросонья, выстукивает зубами:

— Когда я служил в Германии…

— Очнись, придурок! — ору я. — Нас обчистили! Денег у нас с тобой нет даже на метро! Совсем нет!

Он мутными глазками смотрит на меня в большой задумчивости. И ему все становится ясно:

— Ну, правильно. Потому и нет. Ведь я же из «Макарушки»… попадал прямо в глаз… кра-кла-дилу!

Отмечать начали еще в конце декабря. Нечувствительно проследовали, покачиваясь, Новый год, старый Новый год, Рождество и 23-е, то бишь День защитника Отечества. Сознание приоткрылось миру где-то в районе 8 марта.

Сознание принадлежало старшему мотористу Жоре Бакинскому. Мир — всем остальным. Этот мир отчего-то постукивал колесами и куда-то беспрерывно перемещался. «Неужели в рейсе?!» — ужаснулся Жора.