— Чего это я не видел? — удивляюсь я. — Я поздно лег.

Юрка нагибается к моему уху.

— Сегодня ночью, — шепчет он, оглядываясь по сторонам и сопя, так что щекотно становится в ухе, — на небе были онипланетяны.

— Кто?!

— Кто, кто, — передразнивает Юрка. — Они-пла-не-тя-ны. А ты и не видел… Только честно, не видел?

— Нет, — говорю я растерянно. — Где же ты их видел? Ну рассказывай.

— То-то, — торжествует Юрка. — Проспорил.

Я еще ничего не проспорил, но молчу, не перебиваю, знаю, с кем имею дело.

Юрка берет с подоконника любимую рулетку с пружиным механизмом, садится на табуретку, рассказывает:

— Ночью я ночевал у бабы Шуры. И никого не было. Вдруг меня как толкануло! Я — глядь в окошко, а там… Между облаков как бы луна… Светлая-светлая…

— Точно, — не выдерживаю я. — Луна была. Здорово светила. Видел.

— А будешь перебивать, — назидательно говорит Юрка, — ничего не узнаешь. Никогда.

Он вытягивает ленту из рулетки, затем нажимает пружину, и металлическая змейка стремительно втягивается обратно.

— Ладно-ладно. Продолжай, пожалуйста.

— Она ка-ча-лась.

— Как?!

— Вот так. Из стороны в сторону. Луна же не будет качаться…

— Ой, ну ты выдумываешь, — говорю я. — Это облака так быстро бежали.

— Да? Облака? Не веришь? — Юрка вскакивает с табурета. — И мамка видела. Она утром папке рассказывала.

— А папка, что же, не видел?

— Да они пили с дядей Женей, — отмахивается Юрка. — А мамка так даже напугалась.

Я думаю, чего бы еще спросить.

— А чего же ты ночевал у бабы Шуры, да еще и один?

Юрка молчит, забавляясь рулеткой. Потом откладывает ее в сторону и идет к двери. У самого порога он говорит, делая большие глаза:

— Так надо было. И никому. Тсс.

И исчезает за дверью.

Вот сами и судите, какой из него хранитель легенд?

Живущие же на особицу дед Василий с теткой Ниной в Коне считаются приезжими. Хотя и обитают здесь лет пятнадцать, но к хранению местных поверий не допущены — за невыслугой лет. А о дачниках, приезжающих сюда лишь в отпускное время, и разговору нет.

К вопросу о дачниках. Вон как раз детишки их гуляют.

Время послеполуденное, знойное. Непрестанно жужжат мухи, шалея от затянувшегося августовского тепла. Пищат стрижи. В гулком небе, высоко-высоко, так, что, кажется, оттуда видна вся земля, гудит невидимый самолет.

В ухоженном палисаднике дачи Крыловых, уже уехавших после летних отпусков в Москву, под тенистой сиренью, за вбитым в землю столом устроилась оставшаяся еще в деревне дачная детвора. Накрывают две девочки постарше, лет десяти. Светленькая Катерина, постарше и потоньше, распоряжается:

— Что же это у детей руки не мыты? Ну-ка марш из-за стола! С такими руками за еду! Даша, куда же ты смотришь? Ты же отец!

Даша темненькая, полная. Она часто простужается, и даже в этот жаркий день ее заставили надеть плотное платье с длинными рукавами и закрытым горлом. Отцом ей быть не нравится, и она частенько забывает о своей роли.

— Раз ты мать, значит, и мой им руки, — сердито отвечает она.

— Ну, все я должна делать! Все на мне! — возмущенно всплескивает руками Катерина.

У нее уже формируется девичья фигурка. Девочка знает об этом и носит обтягивающие майки и шорты. Даша посматривает на нее с грустью и завистью.

Из-за реки доносится мычание, фырканье и постукивание множества копыт по закаменевшей земле.

— Куда пошла, так твою разэтак! Дорогу забыла! — надсадно ревет на всю округу пастух Трусов, щелкая кнутовищем. Звуки разносятся далеко, отчетливо. — У, сучья дочь!

— Угается, — восхищенно-таинственно сообщает трехлетняя Настенка.

— Конечно, ругается, — рассудительно говорит Катерина. — Не слушаются коровки, вот он и ругается. Слушаться надо, вот и не будут ругаться.

Она уже минут десять тщательно вытирает стол. Время от времени запястьем поправляет якобы непослушные волосы, аккуратно собранные сзади в тугой пучок.

— Вот вы как сидите за столом? Извертелись все, изломались. А надо сложить руки и ждать спокойно, пока накроют.

Настенка послушно складывает на краю стола ладошки рядышком.

— А ты, Дрюня? Особого приглашения ждешь?

Белобрысый Андрюшка с дальнего конца деревни мрачно размышляет, недовольный девчачьим засильем. Затем все же кладет ладони.

— А у вас ружья нету, — говорит он басом. — Как же вы дачу охранять станете?

Старшим девочкам доверено заглядывать на участок Крыловых и проверять, цел ли замок на дверях избы.

— А зачем нам ружье? Если воры придут, мы такой крик поднимем, что все сбегутся. И тетя Нона, и баба Рая. А воры испугаются и убегут.

— Ага, испугаются, — презрительно говорит Андрюшка. — Вот мой дедушка — всех воров застреляет!

— Застреляет, — передразнивает Даша, ставя на стол игрушечные чашки. — Все бы вам, мужчинам, стрелять.

— Ну вот, все из-за вас! — плачущим голосом сообщает Катерина, опрокинув своей неутомимой тряпочкой вазочку с любовно подобранным букетом.

Настенка, широко раскрыв глаза, смотрит, как в луже на столе барахтается свалившийся с ветки жук с изумрудными крылышками.

Андрюшка, стряхивая капли воды с трусиков, выскакивает из-за стола.

— Да ну вас с вашим чаем, — возмущенно восклицает он. — Каждый день одно и то же. Я лучше к деду побегу. Он сегодня насос на колодец ставит.

— Ну и пожалуйста, — фыркают девочки.

Андрюшка сбегает по извилистой тропке к родничку на берегу речушки. И резко останавливается. Над водой склонился незнакомец. Весело фыркая, он плещет на плечи и грудь студеную воду. Но вот берет с берега полотенце и поднимает голову.

— Привет, — удивленно говорит незнакомец. — Ты чей такой одуванчик?

Андрюшка, насупившись, молчит.

— Вода тут у вас — просто сказка. Рыбы, наверное, пропасть? — спрашивает незнакомец, вытираясь. — Ну а грибы-то есть? Да ты чего такой неразговорчивый? Испугался, что ли?

— Я — зюкинский, — вдруг вполголоса говорит Андрюшка, бочком обходя родник. — И ничего я не испугался. А грибов нету.

И проскочив по камням неширокого брода, пулей летит вверх по косогору. Кто его знает, этого незнакомца, дачник это новый или… вор?!

— Куда прете, мать вашу! Вот же трава! Несет их… — привычным рефреном разносится рев пастуха. — У, идолы!

— Хорошо-то как, Господи! — бормочет незнакомец, провожая взглядом мелькающую в высоких травах светлую головку. — А грибов, стало быть, нету. Жаль… Н-да, сушь-то вон какая. Природа… Так ее разэтак!

Так или разэтак, но был это не кто иной, как Зоммер-младший. Пожаловал собственной персоной, чтобы разобраться вместе с нами в истории, до которой мы никак не доберемся.

Ну, так о Коне. Легенда эта… Да, забыл еще Цуркана. Этот угрюмый старый пастух живет на том, низком берегу Красного Коня, в крепком кирпичном доме, большим хозяйством живет. Со свиньями, овцами, пернатой живностью. Ведет хозяйство вместе с сестрой. Та… ну не то, чтобы дурочка. Но вся в себе. Целиком вся. Даже и не подходи с расспросами. Мол, как в Дупну пройти или показать, где сумрачный Копаев лес. И не взглянет, пройдет мимо, словно не человек перед ней, а колода бездушная. Однако… Однако давным-давно ее никто не видел. Жива ли вообще?

А потому вернемся к Красному Коню. Расскажу со слов бабы Раи. Саму ее слушать — ничего не разберешь. Хоть и Тульский край, но в этом Конном глухом углу какой-то свой язык, на посторонний слух — тарабарщина. Вместо «то» говорят они «ту». Вместо «наваришь» — «наворишь». Спросишь, скажем, ту же бабу Раю, чем она завтракала, да и услышишь в ответ: «Картошечки-ту наворишь, оно и так». «Наворишь»! Словно не свою картошку варила, а ворованную! Тьфу ты, что за язык!

Вы не верите? Хорошо. Послушайте сами бабу Раю. Да вот и она в сенях скребется, в полумраке своей жизни ручку от двери нашаривает. А чтобы разговорить ее, нальем-ка рюмочку. Вот тут у нас немного «Столичной» осталось… Да икоркой привезенной побалуем.