Баба Рая выпила, крякнула и сморщилась всем лицом. И сразу стало видно — старая уж она престарая, бабка наша деревенская, конная. Подцепила ржавой вилкой икринку, во рту склизкий шарик погоняла, на банку покосилась — много ли еще осталось. Да и заговорила:
— Была я, значит, жила на той неделе. У нас это вот шуровали. В среду участковый приезжал. Всех вызывали в Орлике в сельсовет, кто водкой торгует. Водку-ту суропют… На станции Скуратово на Троицу трое умерли от спирту. А в самогонку тоже добавляют табаку, кто продаеть и занимается этим делом. Ну зачем вот людей травить? А? Можно ли так делать? Сейчас водку-ту берешь, а она, пробка, кругом вертится и текеть. Нагнешь — она текеть. Обратно им отдают, прямо тут же. «Русская» особенно. Ну неприятная она. То ли цетон добавлют… За это судить надо. Организьм-то, он портится. А наш брат дарьем рад обопиться. У меня тоже сын погибает от водки… Ой-ой-ой, — заголосила она, обхватив голову. Но тут же резко оборвала себя: — А сейчас каких-таких тикеток нету. А пить страшно противно.
Еще икринку подхватила, посмаковала.
А все тут у нас старое. И вилки, и дом наш, и бабка, и деревня. И земля сама. Всё старое-перестарое. Но ничего испокон веку не меняется.
— Вот говорили: пенсия, пенсия… За май-то и добавили всего-ничего, кому две, кому три тыщи. Пошли там женщины в райисполком к Медведеву этому. А как же, если они на одной пенсии живут? Ведь купить молочка-то, съесть охота старому человеку. Ну? Яичко купить, ежели она курочку не держит, мясца купить. А что ей эти двести тысяч? А он сказал: за кого голосовали, тот пусть вам и пенсию плотит. Вот что. Вопрос какой. А себе он построил двухетажный дом. И квартира казенная у Черни. Им можно. Если партия пройдет, то тут много шуровать будут. Как раньше кулачили, отымали… Хоть бы Замера этого вспомнить. Тоже — в Москве жил, в больших людях… А где успокоился? То-то. Хотя я-ту в двадцать седьмом родилась, тогда, может, коммунистов не было…
Тут опять упоминается имя Зоммера. Естественно, Зоммера, а никакого ни Замера. Она бы еще сказала Землемера. Или Холстомера. Вечно все путает, старая. Ну как из ее уст легенду слушать? Да ни черта не поймете! А если ей еще и вторую рюмку налить, то такое понесет… Да вот хоть сейчас и проверим. Наливаем по второй, пока бабка Рая косит в угол, на свертки и пакеты, ожидая городских подарков. А потом говорит тост:
— Ну, чтобы было хорошо после выборов. Я всегда езжу голосую. Только не знаю, за кого голосовать. Тут везде висят — за Ельцина. Только за яво. А больше ни за кого. Зимой-ту были выбора — я за партию голосовала. За партию — и ладно. А какая она… Подошла… Говорят: за кого? Я грю: за партию. Ну и дали бюллетень… А кого за кого… Я и опустила… А то говорят: если Ельцин останется, то будет гражданская война, а все боятся… Ну ведь сейчас хоть бы все дорого, никто не говорит. Кто работает, тот и пьеть, и есть. А вот етих, кто не работает, надо к месту прибрать. Заставить работать их. Вон Лидкин Колька… припоминаете? Сидит. Раза три его сюда привозили, да суд все не состаивался. Это — что за угон машины. А сейчас перевели его из Тулы. Хлопотала она, Лида, мать-от, чтобы не сидел, а работал на воле. Он уж восемь месяцев отсидел за угон машины. И что ему надо было? Зачем? Женилси, ребенок народилси. Ребенка-ту накрестили, а тебе взял домовой да понес. И теперь взяли с товарищами… Только друзья-ту по воле ходят, а он-ту сидить…
Водка у нас не та, что «текеть», а потому хорошо «идеть». Только бабка несет уже черт те что. Ну какой Ельцин? Какие пенсии в двести тыщ? В прошлом уж всё. Однако и сам я увлекся. Так и до сути не дойдем. Ладно, по третьей.
— И у вас там — кругом вредительство. А как же? Ежели метро взорвали? Вредительство. Здесь-ту покойнее. А вот там — зачем? Ну? И так наших солдат сколько погибло, детей. Невинных. Что они жили? Вот у нас тут… Я не знаю, когда его проводили — в марте ли? — в армию. А у него личико-то с кулачок, весь он тут. И что? Сразу у Чечню у ету… И я как слышала, так и скажу: вроде какая женщина стреляла… Офицера застрелила, а он — чтой-ту с ним получилось, но его отпустили… Сейчас дома. А потом, ну что это, взять из дому, от материной, считай, сиськи, да в Чечню послать! Зачем? Ведь ишо дети. Ну там служит год-другой, еще ладно… И то — зачем? Что он, не может справиться с этой Чечней? Не хочють. Я, конечно, не знаю, не понимаю. А вот женщина одна говорила, Чечня-то, говорит, вся как Тульская область, и то — меньше. Да что же он, не может разгромить ее, что ли? Или боится, что все страны на нас пойдуть? А то и у нас был стрелок-ту, всё через него, через Замера-ту…
Вот! Ну опять же всплывает небезынтересное для нашего повествования имя. Того же Зоммера. И уже самое время к его истории перейти. Но еще не пуста бутылка-ту… Тьфу ты, нахватался от бабки. В общем, добавили. И, естественно, не обошли стороною и женский вопрос.
— Бабу-ту Шуру помните ли? Так у Черни она. С мужчиной живет. Он ей двоюродный брат. Сестра ее раньше-ту с ним жила. Жила она, значит с двоюродным братом. Пила она. Тоже и он пил. Дрались они кажный день. И когда Шура приехала, и Шуре перепадало. А Шура-ту ей — сестра родная. Только млаже ее. Их четыре сестры было. Валька-ту умерла. А Маруська-ту как бы недоразвитая была, я не знаю. Все за телятами ходила. Тоже в девках и девчонку родила. И теми еще деньгами триста рублей она потеряла. По деньгам-то она жалко ахнула. Села вот так-ту у койки, да ножом себя и прихватила. Ее в больницу, там она и умерла. Дело-ту давно было, лет пятнадцать назад, да ну, двадцать. Так вот расстроилась, да и прихватила себе горло ножом… Ну а Шура тут картошку посадила. Приедет, может, косить будет, убирать… Конечно, не мне говорить, не вам слушать… Шура-ту живет, как муж с женой с ним. Ну а если б обижал, она давно бы тут была. Вторая группа у него, желудок вырезали. Пил-то он на мельнице, работал там, последние сколько лет. Пил кажный день. Вот, приеду я, скажем, молоть. А плати. За квитанцию выпиши счет, забыла сколько, то ли две пятьсот за центнер… Да бутылку яму. Или пять тысяч. За центнер-ту. Или три. Кажный день вино и вино. Он все время в дугу. И яво завтехникой снял… Да… А до него, сказывают, на мельнице-то Цуркан работал. Так, говорят, порядок-ту при ем был… Ну заболталась я… А дел ишо…
Выпили на посошок.
Отказавшись от помощи, бабка Рая взвалила на спину два приличных мешка с городским, привезенным ей в подарок барахлом, в дверях обернулась:
— Проулком понясу, а то соседка на веранди… Завидущая!
И затрещала крапивой по задам заросшего нашего участка — приезжаем-то редко. Покачивается бабка заметно. То ли от выпитого, то ли от тяжести мешков. Завтра отдарится — картошкой да яйцами.
А нам бы и вздремнуть не грех — болтовни-ту на сегодня хва-а-атит…
Так уж устроен сумрачный Копаев лес: коли есть грибы, так столько, что не снесешь; а коли нет — и поганки не сыщешь. Битый час, ломая ноги, лазил Зоммер-младший по его зарослям, натыкаясь на просевшие скотомогильники, вызывавшие на спину знобящие волны мурашек. И не находил ничего. И вспоминалось с грустью прошлое лето на подмосковной даче. Тогда приходилось набредать на забытые добычливыми грибниками рюкзаки, набитые уже расклякшими, в мучнистой росе опенками — увлекся человек, поставил полное заплечное в сторонку, и место вроде бы запомнил, мол, после заберу, тяжело таскать, да и заманило, завлекло его грибным изобильем, забыл, где и оставил набранное, ну да ничего, еще наберет-надушит…
Пятый день он бродил по окрестным лесам в поисках хоть намека на так еще и не сформулированный вопрос. А заодно и грибы брал. Только нет, не по лесам его, конечно же, носило. По лескам. Так вернее. Здесь, в Тульской губернии, местность холмисто-равнинная, отмечал он про себя строками из краеведческой брошюрки. Долгие поля тянутся, взбираясь неторопливо на косогоры, становясь здесь в кичливом самомнении чуть ли не пупами земли. Но затем все же сползают к длинным и глубоким оврагам с бегущими в густой траве и оттого коварными ручьями, так и ждущими зазевавшегося странника… А березовые и сосновые посадки, окаймляющие поля, вдруг превращаются в непролазные чащобы из-за густо переплетающегося орешника. В грибную пору тут гибель опенка, свинух, лисичек. И шампиньонов, которые местными жителями в пищу не употребляются. Не дай Бог, увидят в твоей корзине этот благородный гриб — или молча вынут его и отбросят в мусорную кучу, или, проводив долгим и сокрушенным взглядом, будут затем под всяческим предлогом заходить в избу, справляться, не помер ли…
