— Я совсем не устал. Разве я похож на хлюпика?
— Ты все еще похож на самолюбивого юношу, — сказал Сашка оглядываясь. — Ну а теперь посматривай. Если кто появится — свистни.
Он-то свой рюкзак сбросил на дорогу беззвучно. Потом поднял отвороты болотных сапог и сполз с дороги в заболоченный широкий кювет, заросший кустами, кажется, тальником. Там, в воде, он стал что-то нащупывать ногами, недовольно хмурясь.
— Да не рисуйся ты около меня, — шипел он. — Иди себе потихонечку. Иди с Богом.
Я медленно двинулся вперед, ежесекундно оглядываясь. И тут из-за поворота весь в облаке пыли, только нос торчит, вылетел грузовик. Я свистнул. Потом еще раз. Сашка быстро выбрался из кустов на обочину.
— Кажется, есть, — быстро нагнав меня и пристраивая за спину рюкзак, зашептал он возбужденно. — Сегодня вечером и поставим.
— Вечером? А сколько еще до деревни?
— Да километра три с гаком.
Я мысленно присвистнул, прикидывая те вечерние прогулки, что предстояли нам с капканами, среди болот…
— Ишь расселись… Подпускают…
Я повернул голову. На проводах, тянувшихся вдоль дороги от одного накренившегося деревянного столба к другому, сидели обычные, как мне показалось, голуби.
— Сам ты голубь, — сказал Сашка, хотя я ничего и не говорил. — Это ж вяхири… Вот. Отсюда уже можно бить.
Он поднял руку, прищурил глаз, примеряясь к выстрелу. Мне даже показалось, что выстрел сейчас раздастся. Но сизые птицы, словно тоже поверив в это, тут же снялись с проводов, отлетая вглубь поля, к лесу.
— Что ж ты не взял ружье?
— Сдурел? Охота еще не открыта… Ничего, этот приятель и без меня до них доберется.
Он кивнул на самолет, будто лично был знаком с пилотом.
— Зайца-русака уже почти нет. Химия съела. А боровая дичь тоже на поля выходит. Так что, — он сердито покосился на меня, — охрана этой… среды, шум о браконьерах и прочее — капля дел в мире слов.
— Не понял. А я-то тут при чем?
— Да тоже любитель поболтать «в пользу бедных»…
Я, правда, не понял, в чем дело, но настроение у него почему-то испортилось. Молча мы прошагали с километр. Пшеничное поле кончилось, и вдоль дороги потянулся невысокий светлый лиственный лесок: березы, орешник… Лишь изредка взмывала к небу сосна.
Слева в зарослях орешника я краем глаза ощутил какой-то синеватый промельк.
— Там тоже какое-то озерцо? — неуверенно спросил я.
Сашка с недоумением посмотрел на меня, потом — в заросли.
— Вроде бы не было там раньше воды, — сказал он. С сомнением оглядев мои кроссовки, он на секунду задумался, потом пригнулся, подставляя свое плечо. — Держись крепче. Сказано держись, значит…
— Да я так дойду. Тяжело ведь…
— Ну быстро. Ничего не тяжело. Свой-то рюкзак ты же сам понесешь…
Он взвалил меня на плечо, отчего мне стало на редкость неуютно, хорошо, что никого поблизости не было, да и вообще, кажется, нигде не было. И он побрел в высокой траве к орешнику, тяжело вытаскивая ноги из противно чавкающей под сапогами жижи.
Потом он отдыхал, сидя на срубленной кем-то — вот балбесы! — единственной здесь березе.
Я стоял на полоске сухой земли, оглядывая сквозь темно-коричневатые с сероватым налетом ветви небольшое продолговатое озерцо, вдоль берега поросшее камышом.
— Вон видишь, наструг, — показал он рукой на покачивающиеся в мелкой ряби нежные побеги осоки. — Она кормится. Имеется, голубушка.
Я заметил, что он ни разу не назвал ондатру ее именем, с тех самых пор, как мы вышли из райцентра. В этом было что-то мистическое, от древних обрядов… И я совсем по-другому посмотрел на деревушку из десятка домов, взбирающихся на противоположный берег озерца.
— Ну ладно. Я пойду осмотрюсь. А ты сиди тихо. Если увидишь, что она плывет — заметь, откуда и куда. Хотя вряд ли…
Он удалился в заросли вдоль берега, сгорбленный и настороженный, стараясь не шлепать в воде сапогами. А я остался на съедение комарам, которые налетели тучей, стремясь не упустить редкую возможность. Я поднял до ушей воротник тонкого свитера, сунул руки в рукава и замер, глядя вдоль исчерченной, теперь уже не синей, а стального отлива поверхности воды. Мне все казалось, что разбегаются под острым углом невысокие переливающиеся волны, выталкивая вперед и вперед, очень быстро и ловко, стремительное маленькое тело. Но это ветер резвился.
Потом послышался легкий шорох. Кажется, сам воздух издал этот шорох, когда на мою полоску сухой земли выбралось небольшое существо. Я сказал бы, похожее на крысу. Но оно не внушало мне ни капли отвращения, я даже спросил себя об этом.
Существо замерло, глядя на меня маленькими, наверно, испуганными черными глазами и забавно дергая усами. Я шевельнулся, сгоняя комара со лба, и оно тут же бросилось в воду и исчезло. Вскочив, я добежал до плотного зеленого травяного ковра, уходящего в воду, с осторожностью вступил на него, чувствуя под ногой тяжелое его колыханье…
— Куда ты вылез на сплавину? — бешено зашептал Сашка, бесшумно появляясь слева из кустов.
— Да не бойся, не утону, — сказал я.
— А мне черт с тобой, что ты утонешь, — сказал он. — Из деревни тебя видно.
Когда мы тем же макаром — я у Сашки на плече — выбрались опять на дорогу, за нашим продвижением наблюдали два парня. Они собирали «урожай». Один, рыжий увалень, добродушно щурился, поддерживая за края наполовину загруженный мешок. Другой, чернявый и щуплый, ловко орудовал веником, сгребая в совок пшеницу, извилистой широкой полосой пролегавшую в дорожной пыли. У обочины стояла новенькая красная «Ява» с коляской.
— Бог помощь, — сказал Сашка, потирая плечо. — Неплохо вы устроились.
Он запросто мог начать разговор с первым встречным. И ему всегда отвечали доброжелательно.
— Чего же добру-то зря пропадать, — лениво проговорил парень с мешком.
Чернявый на нас даже и не взглянул.
— С зерна-то сойди, — сказал Сашка. Он сказал это, когда мы уже отошли от парней метров на двадцать. — Повылазило?
Я молча сошел в колею.
— А волки здесь есть?
— Есть.
— Бьют их?
— А как же. Святое дело.
— Странно. Говорят, полезный зверь, санитар природы.
— Был санитар. Теперь больше по помойкам. Человеческий фактор. Зараза от него.
— От кого? А, от волка… Конечно, помойка — вещь надежная.
— Во-во.
Я понял, что он бережет дыхание, и тоже замолчал. Так мы и дошли до деревни.
Но деревни, как таковой, не было. А стояли поодаль друг от друга всего три избы, правда, вполне крепкие на вид. Между ними росла крапива на «могилах» прежних домов.
Средний из трех домов, которые все стояли по одну сторону улицы, довольно симпатичный домик, под железной крышей, как раз и являлся «частной собственностью» Сашки. Старуха, продавшая ему дом, оговорила себе право умереть в родных стенах и не заставила себя долго ждать.
Сашка потоптал крапиву у крыльца, уже успевшую вымахать чуть не в человеческий рост, с усилием открыл перекошенную от сырости дверь без замка… Под нашими ногами заскрипели давно не тревожимые сенные ступени.
В комнате был разгром, просто удивительный. Пол и широкие лавки вдоль стен были усеяны клочьями ваты, надерганной из выпотрошенных, валявшихся тут же матрасов и подушек.
— Крысы поработали, — сказал Сашка. — Да ты не бойся, — заметил он мой настороженный взгляд. — Раз хозяева пришли, они притихнут. Располагайся. Приберись тут немного, а я пойду капканы ставить. Часам к десяти готовь ужин. Консервы и концентраты пока не трогай. Плитка в кухне.
Вот сколько поручений он мне выдал, объяснив заранее, что я на положении «охотника без снастей» и в мои обязанности автоматически входит уборка, стряпня… В общем, все, чем ему неохота заниматься. Вознаграждение — треть добычи.
«Ну-ну, пофантазируй, коль Господь не умудрил. Да только поля ржи от этого никак пшеничными не станут, поскольку таковыми и не являлись изначально. Дальше. Как было не заметить, что парни, собиравшие „урожай“, как ты выразился, испугались, увидя нас. Да, да! Испугались. Но ведь тебе же невдомек, что зерно это — колхозное. И хоть гори оно синим пламенем у всех на виду — трогать его, то бишь брать лично себе, не моги! Такая вот штука, милый Сережа. И зерно они собирали то же — рожь. Да и все остальные твои бредни… Охота выставлять меня дураком? Волки на помойках… Да уважающий себя человек здороваться со мной не будет из-за этих „помоешных“ волков. Фактор человека — да, есть. Но для волков он выражается в том, что им легче прокормиться, следуя за стадами, чем в лесу. Что еще? А, крысы… Плевать они хотели на хозяев. Это они зимой в избе шуровали. А сейчас, летом, они перебрались на скотный двор. Ну и так далее. Не буду больше комментировать, а то злиться начинаю.
