Он страшно постарел с его банкетного, пенсионного вечера, когда я видел его последний раз. Постарел, стал одеваться неряшливо и уж совсем перестал напоминать бывшего моего коллегу по учреждению, резкого и язвительного…
Он замечает меня как нечто чуждое в его безукоризненном царстве хлама.
— Олег, зачем это? — громко вопрошает он тонким голосом, подозрительно косясь на мою авоську. — Убери…
Справа открывается незамеченная мною прежде дверь, и в комнату мягко входит рослый молодой человек в шлепанцах, трико и майке. На шее у него болтается полотенце, а в усах и бороде видны капли воды. Кинув мне головой, он делает знак следовать за ним. Но старый Хейфиц уже всматривается в меня, взор его яснеет.
— A-а, и вы… и вас, — бормочет он, а в голосе уже слышны знакомые мне язвительные нотки. — Старость пришла, старость привела…
Молодой человек делает к его креслу решительный, но бесшумный шаг, осторожно прикрывает старику ладонью глаза и тянет к себе ручку балконной двери, возвращая вдруг затихшего в кресле человека в тот странный ритуал, который я только что наблюдал.
Я иду за болтающимся передо мной полотенцем, а старый Хейфиц вновь погружен в запахи и созерцание, в созерцание и запахи, рождаемые свежим воздухом, старыми листьями… Кого он мне напоминает своими заторможенными, какими-то рефлективными движениями?
— Я от Витюши, — говорю я, словно прислан за чем-то дефицитным. А за чем я прислан? Узнать что-нибудь о Витюше? Или о себе? И я оглядываю комнату в тайной надежде, что стены ее подскажут мне цель моего же визита. Я оцениваю ситуацию как довольно странную и не из разряда тех, что волнуют приятно. Ну а комната почти пуста. Одна стена закрыта книжными полками, у другой — раскладушка. Письменный стол и стул. Никакой претензии на деловитость, а просто деловитость без претензий. Я начинаю разглядывать корешки книг.
— Я знаю, что вы от Витюши, — переодевшись в джинсы и свитер, говорит, наконец, хозяин.
А меня почему-то задевает, что и он имеет право на ласкательное имя моего друга. Да кто он, собственно, такой?!
— И вам, конечно же, не терпится узнать, что к чему, зачем вы здесь и к чему такой налет таинственности? Тем более после того, что вы увидели в той комнате…
Я пожимаю плечами, дескать, не беспокойтесь, чего уж там…
— Я не собираюсь с вами хитрить. Всему причиной — старость. Да, да, именно она. И не обсуждая вещей банальных, сразу подойдем практически. Что мы сможем сделать для человека, когда жизнь уже не радует его?
— Что? — машинально спрашиваю я, несколько запаздывая следить за его идеями, которых в общем-то пока нет, но чувствуются…
— Прежде всего, наверное, стоит подумать над тем, как скрасить его последние дни. Как избавить его от тягостного существования, да и близким его развязать руки? Вот вы сейчас наверняка подумали о Кукушкиной, так?
Я вынужден согласиться, хотя подумать я о ней не успел. Я пока все примерял на себя, ожидая, чем же это закончится.
— И не удивляйтесь. Я прекрасно осведомлен о всех стариках нашего района. У меня специальная картотека. Но Кукушкина пока из «неподдающихся», хотя я и подсылал к ней моих агентов. Да, да! Вы не ослышались.
— Разрешите я присяду, — говорю я и опускаюсь на стул, на единственный здесь стул, который Олег стремительно подсовывает под меня.
— Хотите с самого начала? Слушайте. Я люблю своего отца. И удивительного тут ничего нет. Да, я люблю того самого старика, который грезит сейчас в соседней комнате. Когда умерла моя мать, а его жена, он страшно переживал. Держался изо всех сил. Вот вы — вы вместе работали. Разве кто-нибудь замечал происходящее в нем? А он держался за меня. Потому что был я еще совсем пацан. Но вот я вырос. Да и от работы он избавлен. И что ему оставалось? Он за короткое время заметно ослабел. И духом, и телом. Так вот. Слушая его рассказы-жалобы, я пришел к выводу, что мог бы ему помочь. Ведь всего-то и нужно ему — приблизиться к тем своим воспоминаниям, в которых он не один, а со своей женой. Ну а остальное просто. Вы и сами знаете, что достаточно какого-то звука или запаха, чтобы на вас вдруг нахлынуло воспоминание о чем-то вами давно забытом, хотя и дорогом. Здесь просто нужна скрупулезная работа по подбору раздражителей. Вы видели отца…
Молодой человек умолк, глядя на меня выжидательно. И я припомнил, что старый Хейфиц всегда весьма лестно отзывался о способностях своего сына.
— Надо ли еще что-нибудь пояснять?
— Нет, — ответил я не очень уверенно. — Но я, право, не знаю, чем я могу быть вам полезен. Неужели я выгляжу так плохо, что…
— О нет, что вы! — воскликнул он. — Вы чудесно выглядите. В противном случае я навестил бы вас. Но я говорил вам о своих агентах, пусть вас не шокирует это слово! Так вот, агенты нужны даже не столько мне, сколько все тем же старикам. Многие из них, как вам должно быть известно, совсем одиноки. А кроме воспоминаний, которыми они могли бы жить, есть и хвори, и, пардон, желудок. Да малого ли что еще? В сущности, я хотел бы видеть в вас помощника этих несчастных. Ну и моего помощника, если вам будет угодно.
— Я не совсем понимаю, — сказал я. — Что, быть сестрой-сиделкой? Мне, конечно, тоже жаль… Но…
— Подождите, выслушайте. У меня есть договоренность с нашей районной службой бытовых услуг населению. И мы организовали нечто вроде товарищества по обслуживанию стариков. Доставка продуктов, лекарств… Ну и если есть согласие, то психологическая помощь вот такого плана.
Он кивнул в сторону соседней комнаты.
— Все это, разумеется, не бесплатно. Иначе как бы мы могли успешно работать? Впрочем, плата весьма умеренная. Вы и сами в этом сможете убедиться. Если захотите, конечно. Так что, в каких-то уж жутко корыстных целях нас подозревать не стоит. Мы совсем не бизнесмены, да и не деньги нас привлекают…
— А что же? — спросил я, недоумевая.
Он посмотрел на меня внимательно, добродушно улыбнулся и лаконично ответил:
— В это я вас пока не могу посвятить. Извините.
Как всегда, Неповторимая для начала скептически отнеслась к моему рассказу. Тем более к такому, где речь шла о времяпрепровождении Хейфица-старшего и о предложениях младшего — Олега.
Ненадолго удалившись в кухню, в свое вечное мытье чего-то и громыхание, выражающее ее досаду или радость, в зависимости от настроения, она вскоре вернулась. Присев у стола и непрерывно разглаживая неисчезающую складку скатерти, она непривычно миролюбиво заговорила:
— Ты знаешь, я думала… Я уже думала, как ты будешь дальше. Ну баба — ей проще. Кухня, прочая возня, дети, пусть взрослые…
Я с улыбкой отметил это «дети». Может, сойдутся они все-таки с моей дочерью?
— В общем, бабе проще забыться в этом мире. Она, собственно, всю жизнь этим и занимается. — И не ухмыляйся, пожалуйста, — сказала она, заметив мою улыбку. — Это вовсе не означает, что мы примитивно устроены. Еще не известно, что сложнее: маяться, как вы, со страдальческими рожами, или приспособиться и приспособить мир к образу и подобию своему…
— Я вовсе не этому улыбаюсь, — говорю я, чувствуя, что ее вот-вот, что называется, заест.
— То-то, — сердито говорит она. — О тебе, между прочим, разговор идет. Мог бы и посерьезнее себя вести.
Нет, думаю я, не сойдутся они.
— А то, что предлагает тебе этот юный бизнесмен… Это не так уж плохо. Сам посуди. На свежем воздухе, на людях. Работа, деньги какие-никакие. У меня под ногами не будешь болтаться…
— Это, видимо, главное, — неосторожно уточняю я.
— Что такое? — удивляется она. — Ирония? В ваши годы, сударь, это еще более непростительно, нежели увлечение молоденькими девицами, ибо, во-первых, для девиц…
И пошло и поехало.
— Стой! Стой! — кричу я. — Маленькая поправка. Малюсенькая. А потом продолжишь.
Она на секунду замолкает. Не из желания послушать меня, а только для того, чтобы перевести дух. Но я успеваю воткнуться:
— Ты не помнишь, которого числа мы познакомились?
