— Карл, — я мысленно возблагодарила Всевышнего, который послал во двор коменданта. — Нельзя убивать людей без веской причины.

— Он плохо про меня сказал. И про Кила. И про Кина. А тебя назвал мелким засранцем!

— Мелким, наглым засранцем, — поправил тип, который внимательно к нам прислушивался. — И от слов своих не отказываюсь.

— Да на здоровье, — я отмахнулась. В жизни меня называли и куда более обидными словами. Но ничего.

Жива.

Цела.

— Надо было назвать его грязнорожим олухом и всё, — сказала я братцу.

Нашли повод для ссоры.

А сейчас, и вправду, что делать? Карлуша, конечно, сам по себе добрый, но вот дар у него своеобразный весьма. Ну нет в арсенале мага смерти нелетальных заклятий.

Там два варианта. Первые убивают быстро и, если повезет, легко.

Вторые — медленно, но тогда всенепременно мучительно.

А это проблема.

— Дуэль! — рявкнула проблема, явно не желая оставить себе шансы на жизнь. — С тобой! Завтра!

Комендант закатил очи к небесам.

— Ты доживи сперва до завтра, — отмахнулась я, пытаясь сообразить.

Так, магию смерти в чистом виде использовать нельзя. Во-первых, и вправду, убивать этого идиота не за что. Во-вторых, с коменданта станется воплотить угрозу в жизнь. А с Карлуши — утопиться в треклятом рве от горя.

Что тогда матушкам писать?

Тогда…

А если не прямой.

— Карл, — я дёрнула братца за руку. — Есть одна мысль, но требует точности.

И характера.

Выслушав моё предложение, Карлуша оскалился. Вот, что ни говори, характер у моих братьев имеется.

Иногда.

Глава 27 О мужских печалях и женском коварстве

Виктор вырвал у девушки микрофон и молча начал петь

О том, что свадьба порой — это сложно.

Персиваль был печален. Печаль эта читалась даже не на лице. Скорбно опущенные плечи, наклон спины. Рука, едва касающаяся лба. И пустой стакан во второй.

— Утро доброе, — сказал Даглас, сдерживая зевок.

— Доброе ли. Можно ли считать добрым утро, когда человек осознаёт перемены в собственном бытии, произошедшие пусть и при его участии, но без его желания⁈

— Проклятье работает? — догадался Даглас.

— Увы, мой друг. Увы. Видишь? — Персиваль поднял стакан, а потом, наклонившись, и бутылку подхватил. — То самое чудесное вино, которое придало мне вчера бодрости…

— И дурости.

— Да нет. Дурость у меня не от вина, а собственная. А вот бодрость — дело другое. Я проснулся рано. Представляешь? Чудесное утро. Лёгкая рассветная прохлада. Туман где-то там, вдали. Птички поют. Прямо душа от этой благости разворачивается, — Персиваль руку к сердцу приложил. — И вот самым естественным образом возникает желание выпить, дабы утро не пропадало зря.

— Мой братец тоже вот находит поводы выпить буквально во всём.

Интересно, если это проклятье работает, можно ли как-то договориться с тэрой Анхен о помощи? Даглас даже заплатит. Наверное, заплатит, потому что пока платить нечем.

Да и не нуждается, судя по обстановке, тэра в деньгах.

А так…

И нехорошо.

Он проник в дом обманом, а ищет помощи.

Как-то оно совсем уж низко.

— Я ж для души, — возразил Персиваль. — И меру обычно знаю. Обычно знаю. Вчера вот неправильно вышло. Нехорошо.

Он поморщился.

— И спасибо, что вмешался. Нет, не подумай, я бы в жизни никогда не обидел, но вот… дамы ж разными бывают.

Ну да. Одна в обморок грохнется, а друга огненным шаром приласкает.

— Я обычно так-то и не лезу, чтоб совсем наугад, без аванса. Это просто вино местное коварно… с молодыми винами надо быть осторожнее.

Он вздохнул.

Поднял бутылку, в которой почти ничего не осталось. Потряс.

— Так вот. Встал я, восхитился и для полноты ощущений выпил бокал.

— Бутылку, — уточнил Даглас.

— Это потом. Позже. Сперва я выпил бокал. И знаешь, вкус вот… вчера он был насыщенным, богатым.

— А сегодня?

— Как будто плесенью отдаёт. Понюхай.

Даглас понюхал бутылку, но исключительно, чтобы не расстраивать Персиваля. Вино пахло вином, но и только. Он никогда не умел определять все эти тона и оттенки.

— Нормальное вроде бы.

— Вроде бы… и чем больше пью, тем отчётливей привкус. И сейчас во рту стоит. Вот, — Персиваль высунул язык. — Видишь?

— Что? Язык вижу. И зубы тебе не мешало бы почистить.

— Вот… вроде и хороший ты друг, Даглас, а нет в тебе душевной тонкости.

— От тебя вчерашним перегаром разит и ещё какой-то дрянью, — Даглас забрал бутылку и отставил. — Значит, ты выпил и?

— И ничего! Представь! Совсем ничего! Ни лёгкости внутренней. Ни игривости душевной. Только отлить приспичило. А это, знаешь ли, не совсем тот эффект, на который я рассчитывал. И что мне делать?

— Смириться?

— Коннахи не смиряются! — громко заявил Персиваль и в грудь себя ударил. Поморщился. И потёр ладонью.

— Тогда извиниться. Или Коннахи не извиняются?

— Ну… не в этом дело, — Персиваль наклонился и произнёс шёпотом. — Понимаешь, если я извинюсь, я её оскорблю.

— Кого?

— Тэру Нову.

— Извинением⁈ — Даглас понял, что ничего-то не понял. — Как можно оскорбить извинением?

— Обыкновенно. Ты вот женщин, вижу, совсем не понимаешь. Да, вчера я отхватил. И за дело, заметь! — Персиваль и палец поднял. — Но если извинюсь, то получится, что я явился искать её любви под влиянием выпитого, а не в силу её очарования, перед которым я не устоял. А это, поверь, очень оскорбительно для женщины. И тут уже веером не отделаешься. А я ещё жить хочу.

Даглас не нашёлся, что ответить.

Подобные извивы мысли в голове не укладывались.

— Утро доброе, — в гостиную вошёл герцог. — Простите, не имел намерения подслушивать, но голос у вас, тэр Коннахи, уж больно громкий.

— Есть такое, — согласился Персиваль, оживляясь. — Это я в прабабку пошёл. Она, когда проклинает кого, то вся округа слышит. Может, вы…

— Что я?

— Поможете? Вы ведь близкий друг тэры Анхен… весьма близкий…

— Может, вас в свинью превратить? — поинтересовался герцог и слегка прищурился, выпуская силу. — Свинячить вы уже умеете, так что дело за малым.

— Боюсь, я буду вынужден возражать, — Даглас выдержал взгляд герцога. — Что мне потом в отчётах писать? Одно дело, сами понимаете, потери боевые, и другое… другие.

Потому что и сам Даглас не очень понимал, можно ли считать безвозвратной потерей превращение боевого офицера в свинью, тем паче, если верить рассказу самого Персиваля об опытах и намерениях герцога, свинья в результате могла получиться тоже боевой.

— Понимаю и сочувствую, — герцог позволил себе улыбку. — Что до моих отношений с тэрой Анхен, то они не вашего ума дело. Но я не позволю кому-то взглядом или словом, или как-то иначе задевать её честь досужими домыслами.

— Не, — Персиваль головой затряс и руками замахал. — Домыслы — это не про меня. Я вообще, если верить отцу, к мыслительному процессу приспособлен плохо. Потому в гвардию и пошёл.

— С причинно-следственными связями можно поспорить, хотя самокритичность — отличное качество. Особенно, если пользоваться ею по назначению, — откликнулся герцог, явно наслаждаясь моментом. Персиваль понял, но не обиделся, состроил печальную рожу, вздохнул и жалобно произнёс:

— И не стыдно вам издеваться над болезным? Я про другое. Вы не могли бы попросить прекрасную тэру проявить милосердие к раненому бойцу…

— Вы не ранены.

— Для такого дела — ранюсь. Скажем, от трезвости приключилось головокружение, я упал и разбил голову. Могу даже поумирать, чтоб совсем уж жалобно вышло. Даглас, голову замотаешь?

— Что-то мне подсказывает, что этот обман тэра Анхен раскусит. И рассердится.

— Верно, — сказал герцог.

— Чтоб… а если я на колени встану? — Персиваль почесал макушку.

— Перед кем?

— Перед обеими… обоями…

— Перед обоями не стоит. Дело в другом. Анхен добра, но… как бы вам сказать… она ведьма. А ведьмино слово не обратить. И если она сказала, что быть вам до самой смерти трезвым, то и будете.