— Это не я! — сказал Киньяр, пряча руки за спину. — Честно!

Верю.

Горы сотряс очередной вопль. В общем, как-то большего я ожидала от ограбления.

Да и в целом-то. Быстро, нагло, но на диво неорганизованно.

— Ладно… так, Киллиан, надо его как-то из камня выковырять, но так, чтобы не совсем. Чтобы сбежать не мог. Ошин, надо их сложить куда-нибудь…

— Уберите! Уберите эту погань! — крысомордый вынырнул из-за камня, чтобы рухнуть под телегу. Одежда на нём и без того не слишком целая, превратилась в клочья, а на коже появились множественные мелкие порезы…

Покусы?

Главное, что Лютик кружил тут же, то и дело выныривая то справа, то слева. И тогда зубы его грозно клацали, заставляя человека подпрыгивать. При этом голова его ударялась о дно телеги.

— И посадить, — заключила я. — Надо их куда-нибудь посадить, чтобы доставить в крепость.

Глядишь, тогда и начальство подобреет.

Матушки говорили, что начинать знакомство следует с любезности и небольшого приветственного подарка. Сдаётся мне, что этот — в самый раз будет.

Глава 21 Где снова речь заходит о прошлом, и немного — о женском счастье

У него красные глаза с небольшими синяками и мешками под ними, что делало его полюбому человеком Японского происхождения.

Сто один способ вычислить японца.

— … и вот она мне говорит, — Персиваль сидел, оттопырив локоть, отчего поза его казалась бы глупой, если бы не выглядела столь естественной. — Я вас не знаю! А я ей так. Я, мол, прекрасная тэра, тоже вас не знаю! Но это ли не повод познакомиться ближе!

Говорил он громко.

И сразу обо всём.

Честно говоря, сперва это раздражало, а потом Даглас как-то и привык, что ли. Вот как привыкают к звону мошкары или птичьему щебету. Тем паче, что, как и птицам, Персивалю совершенно не нужен был ответ. Хватало время от времени говорить:

— Да ты что…

И Персиваль с радостью рассказывал, что он и как он, и с кем, и сколько раз. Нет, без имён, само собой, но всё одно этакой бурной жизни оставалось лишь позавидовать. Не то, чтобы сам Даглас жил монахом, но вот всё же его романы были мимолётны, скучны и после себя оставляли какое-то острое чувство вины и вместе с тем — разочарования.

— Ух, и хорошо, — Персиваль привстал на стременах и потянулся так, что мундир опасно затрещал. — А есть в этом что-то, дружище Даглас! Согласись!

Даглас согласился.

— Провинция-с… свежий воздух, просторы… наивные девы…

При этом он зажмурился.

Наивных дев в провинции отыскалось, следовало заметить, изрядное количество. И оттого поездка несколько затянулась. Сейчас Даглас понимал, что был весьма оптимистичен в составлении плана, не учёл ни провинциального гостеприимства, ни жадного любопытства до того, как оно там, при дворах.

Ни готовности Персиваля это любопытство удовлетворять.

Причём, будучи почти трезвым поутру, он становился чрезвычайно мил и любезен, расточал комплименты дамам, причём всем, без разбору, вне зависимости от возраста и очарования. Крутил усы, подмигивал и каким-то непостижимым образом очаровывал всех.

И с некоторым, почти искренним смущением, принимал приглашение остаться к завтраку в одном доме.

Во втором — разделить обед.

А ужин так и вовсе святое, особенно, если сопряжён тот был с игрой в карты. Кто в здравом уме, помилуйте, пропустит игру в карты и жаркое из барашка?

— Брось, дружище, — сказал Персиваль шёпотом в первый раз, когда Даглас собрался было отказаться от обеда. — Люди просят. Нехорошо выйдет. Обидятся. А мы хоть пожрём по-человечески… прелестная тэра, не обращайте внимания на этого зануду. Командиру полагается быть строгим и загадочным, дабы тем самым внушать уважение и гневным взглядом пресекать всякую глупость, ежели таковая вдруг зародится в головах подчинённых…

И главное, четвёрка, взятая в сопровождение, тоже ничего не имела против.

Вот и что оставалось Дагласу? В итоге же поездка, которая должна была занять день, растянулась на три. А главное, до поместья Каэр они так и не добрались, зато, кажется, Персиваль нашёл общий язык с тэрой Блум, отчего и не ночевал в выделенных ему покоях.

И настроение его это вот, чудесное, прям с утра было подозрительно. И да, Даглас завидовал. Вот раньше как-то не особо, точнее положению Персиваля завидовал.

Титулу.

Семье и её состоянию. Но это были вещи простые и понятные, а вот сейчас тихо и люто завидовал этой вот способности выразительно глядеть исподлобья, говорить низким мурлычущим голосом и ручку целовать так, что вроде бы и прилично со стороны, но при том на щеках почтенной вдовы проступает какой-то совсем уж девичий румянец. И ведь не нужны поганцу ни стихи, ни шоколад, ни прочие обязательные атрибуты ухаживаний.

— Вот хороший ты парень, Даглас, — Персиваль потряс флягу, в которой оставалось ещё вино. — Только занудный донельзя.

— Почему?

— А я откуда знаю? Это ты мне расскажи, почему… погляди! Красота же! Травка зеленеет, солнышко блестит…

— Ласточка с весною над башкой летит… — вырвалось у Дагласа.

— Поэт, стало быть. Стишки пишешь?

— Где?

— В этой своей тетрадочке.

Сопровождение вежливо отстало, то ли дабы не подслушивать разговоры начальства, то ли чтобы этому начальству на глаза не попадаться лишний раз. Особенно с флягами, в которых, как Даглас подозревал, тоже не вода булькала.

Следовало признать, что подчинённые проводили время куда как веселее.

— Вроде того, — сердце пропустило удар, но Даглас заставил себя ответить. — Мысли. Разные. Иногда вот в голове… то одно крутится, то другое.

— А, у меня тоже бывает по трезвому делу. Прям порой так крутятся, что слышать начинаю.

— Что?

— Бубнёж отцовский. Перси, не пей. Перси, займись делом. Перси, ты наследник, ты должен, — проблеял Персиваль, явно подражая отцу. — Но если принять чуть, то и проходит.

Рецепт был… так себе.

Мягко говоря.

— А почитаешь?

— Что? — Даглас судорожно прижал тетрадь к груди.

— Ну… стихи там.

— Кривые они.

— А хоть какие… слушай, а я знаю, куда мы едем!

— Я тоже знаю, — злиться на Персиваля не получалось категорически. И это тоже было странно донельзя. Однако перемену темы стоило поддержать. — Нам осталось посетить два поместья. Герцога Туара…

— Свинолюба…

— Что?

— Прозвище у него такое. Мне отец рассказывал, ну, раньше, когда ещё нудеть не начал. Он ведь тоже служил в гвардии. До полковника дошёл! — Персиваль поднял палец. — Тогда аккурат война случилась, с танерийцами.

— Знаю. Мой дядя был ранен.

— Мой вовсе там остался, — Персиваль поднял флягу и склонил голову. — Памяти героям.

И выпил.

Впервые, пожалуй, без этой своей бравады, серьёзно. А потому, когда протянул флягу Дагласу, тот не стал отказываться.

Дядя вернулся живым.

Тихим. Задумчивым. Только по ночам орал от ужаса. И крики его сотрясали дом, до икоты пугая Дагласа. Сперва. А потом он привык.

И даже решился спросить, что же это снится такое.

— Ничего не снится. Просто раны, — ответил дядя, криво усмехнувшись. — Заживают плохо. Болят.

У него стали белые глаза, почти прозрачные, и взгляд такой, рассеянный, как будто он смотрел мимо, куда-то вдаль, и видел там что-то, недоступное прочим людям. Но хуже, что война прошлась и по провинции, пусть и самым краем, но обескровив и разорив. И вогнав в новые долги, потому что жить на что-то нужно было.

Дед тогда окончательно слёг.

Дядя… дядя следом. В какой-то день просто не вышел к завтраку. И оказалось, что нужен целитель. И в доме стало тихо, и Даглас, уже подросший, помнил свою растерянность, шёпот матушки, запах её ароматических солей, бледного отца, который заламывал руки. И помнил, как вывел коня, дядиного боевого жеребца, к которому другие боялись подходить. А Даглас вот… конь не был злым. Ему просто нужно было объяснить. И тогда он позволил себя оседлать. И нёсся к городу быстро, быстрее ветра, хотя и сам был уже не молод.