— Я готов, — сказал я своему отражению.

Отражение ответило мне холодным, немигающим взглядом.

Сандуны начинались с запаха. Не просто «банного» — а густого, настоянного, как дорогой коньяк: смесь березового листа, распаренного дуба, дегтярного мыла и хорошего, плотного табачного дыма. Это был запах места, где отдыхают. Здесь пахло уверенностью, что в эти двери лишний не войдет.

Номерное отделение высшего разряда — это отдельный мир. Здесь не толкались голыми плечами. Здесь существовал свой этикет. Администратор говорил вполголоса, банщик появлялся ровно в ту секунду, когда он был нужен, и исчезал, когда не нужен. Массивные дубовые двери закрывались с глухим, солидным звуком, который обещал: «всё, что сказано здесь, умрет здесь».

Нас было четверо. Серов, я и двое «смежников». Один — старший опер Володя, крепкий мужик с руками молотобойца и шрамом на предплечье. Второй — помоложе, Сергей, с характерным чекистским выражением лица.

— Ланцев, — коротко представил меня Серов. — Новенький. С Вышки. Будет под моим крылом.

— Ну, с легким паром, студент, — прогудел Володя, и в его голосе было не издевательство, а спокойное принятие. — Вливайся.

В предбаннике, обитом мореным деревом, раздевались не как люди, а как актеры, снимающие грим. Снимались галстуки, пиджаки, звания. Исчезал звонок «вертушки», исчезали папки с грифами. Оставались только тела, пар и честные разговоры.

Я следил за Серовым. Майор не бросил одежду на общую вешалку. Не повесил брюки на спинку стула, как остальные. Он аккуратно, педантично сложил их на отдельную банкетку в углу. Провел ладонью, разглаживая стрелки. И накрыл сверху махровым полотенцем. Так накрывают не одежду. Так накрывают оружие или улики. Это было важно. Часовой карман. Ключ. Ритуал не менялся даже здесь.

В парилке жар ударил в лицо упругой волной. В густом, белом облаке пара все казались равными: красные, блестящие от пота, с березовыми вениками в руках. Но Серов и здесь оставался Серовым. Он держался чуть в стороне, у самой печки, и даже веником работал иначе — скупо, точно, без лишних взмахов. Он прогрелся основательно. Вышел, окатился ледяной водой из ушата, крякнул. Сел за стол, завернувшись в простыню, как римский патриций.

— Вот так… — выдохнул он, и голос его стал глубже, человечнее. — Вот так бы всегда. А то там… — он махнул рукой куда-то вверх, в сторону расписного потолка. — Думают, мы двужильные.

Кто-то хмыкнул, кто-то разлил пиво. Разговор потек лениво, под водку и соленые сушки. Без лозунгов. Разговор усталых профессионалов, которые знают цену приказам.

— Все им мало… — буркнул Володя, отрывая голову вобле. — «Плохо ищете…».

— Да и так у всех нервы на пределе… — тихо сказал Серов. — Андропов гайки крутит. Правильно, может, крутит. Порядок нужен. Но когда резьбу срывает… — он не договорил, опрокинул стопку.

Я сделал вид, что слушаю с почтительным интересом новичка. По статусу «молодого» на мне лежала обязанность «наливайки». Отвык я от этого. В прошлой жизни сам был подполковником, и мне наливали лейтенанты. Теперь пришлось вспомнить оперативную молодость. Следил за ритмом. Если рюмка пустела, а я тормозил, Серов бросал на меня такой взгляд, что кожей чувствовал: нарушаю субординацию. Сам пил аккуратно. Стакан не должен быть пустым (подозрительно), но и не полным. Глоток там, где надо. Пропуск там, где не заметят. Масло и жирные котлеты работали: голова оставалась ясной, как зимнее утро. И все это время краем глаза, периферийным зрением волка, держал в фокусе угол предбанника. Стул. Полотенце. Брюки.

Вечер разогнался. Парилка сменялась ледяной купелью, купель — столом. Раки, вобла, пиво, водка. Языки развязались. Серов обмяк. Его движения стали плавными, взгляд — расфокусированным. Он спорил с Володей о какой-то ерунде — о методах вербовки или о футболе, неважно. Момент настал.

— Мужики, — сказал я, вставая и деланно пошатываясь. — Я на минуту… остыну. Сердце колотит с непривычки. Перегрелся.

— Иди, студент, — махнул рукой Сергей. — Только не упади там.

Я вышел в предбанник. Здесь было прохладно и тихо. Шум застолья остался за массивной дверью. Секунды вдруг растянулись в вечность. Каждый звук — капля воды из крана, шорох моих босых ног — бил по ушам набатом. Я подошел к углу. Полотенце лежало ровно. Слишком ровно. Я поднял край ткани. Брюки. Действовал быстро, без суеты — так работают не воры, а саперы. Одно лишнее движение — и взрыв. Пальцы скользнули по поясу. Правый кармашек. Часовой. Есть. Пальцы нащупали холодный металл. Ключ. Плоский, с зубчиками. Ключ от сейфа, где лежит правда о моем отце.

Левая рука нырнула в карман моего пиджака, висящего на вешалке рядом. Спичечный коробок. Открыл. Серый брусок пластилина. Я вдавил ключ в мягкую массу. Сильно, но аккуратно, чтобы отпечатался каждый зубчик, каждая бороздка. Раз. Перевернул. Вдавил другую сторону. Два. Вынул ключ. Посмотрел на слепок. Идеально. Вытер ключ краем простыни (никаких следов пластилина, никакой смазки). Вернул металл в кармашек брюк. Накрыл брюки полотенцем. Поправил складку так, как она лежала. Все это заняло семь секунд.

В этот момент дверь парилки скрипнула. Сердце ударило в ребра. Я отскочил к умывальнику, открыл кран, плеснул водой в лицо.

— Ух… хорошо… — громко выдохнул я, уставившись в кафель.

Шаги. Тяжелые, влажные шлепки босых ног. Тень упала на стену.

— Эй, Витя? Ты там живой? — голос Володи. Хриплый, пьяный.

— Живой, товарищ капитан, — я поднял мокрое лицо, улыбнулся беспечной улыбкой идиота.

— Водички попил. Сейчас вернусь.

— Давай, — тень качнулась. — Там Серов тост говорит.

Дверь закрылась. Я выключил воду. Посмотрел в зеркало. Из стекла на меня смотрел молодой парень с мокрыми волосами. Испуганный? Нет. В глазах был лед. Я сунул коробок с отпечатком глубоко в карман, в самый низ, под подкладку. У меня был ключ. Теперь осталось найти момент, чтобы открыть правду.

На следующий день я пошел туда, куда в этом времени идут, когда нужно сделать то, чего по инструкции быть не должно. Не в официальный «Металлоремонт» и не в «Дом быта». Там сидят люди на окладе, у них журнал заказов, квитанции и слишком длинные языки. Мне нужен был «дядя Вася». Таких мастеров передают из рук в руки, как тайное знание. Гаражи на окраине, запах мазута, перегара и каленой стали. Вася оказался классическим персонажем эпохи застоя: руки черные от металла, глаза — водянистые, но умные и осторожные. Взгляд человека, который привык оценивать не одежду, а платежеспособность и степень риска.

Он посмотрел на меня, потом на пластилиновый слепок, который я выложил на верстак, и сделал вид, что видит просто кусок пластилина.

— Это что?

— Ключ, — сказал я ровно. — От бабушкиного сундука. Потерял. Дома скандал, бабушка плачет. Нужно к утру.

Он прищурился, вытер руки ветошью.

— «Сундук», говоришь… — буркнул он, разглядывая оттиск. — Интересный у твоей бабушки сундук. Сейфовый, сувальдный. Двухбородочный.

Я не повысил голоса. И не улыбнулся.

— Ты не интересуйся конструкцией сундука, мастер. Ты геометрией интересуйся.

Он помолчал. Потом его взгляд скользнул по моему лицу, по манере держать плечи, по тому, как я стою — не как проситель, а как человек, за которым стоит право силы. Вася умел считывать такие сигналы без удостоверений. Я положил на замасленный верстак то, что в 1981 году работало надежнее любых мандатов: бутылку «Столичной» (с «винтом») и аккуратно свернутую трешку.

— Сделаешь к утру — твое. Не сделаешь — забудем, что виделись. А если кому-то расскажешь… — я сделал паузу.

Он вздохнул. Тяжело, обреченно. Как человек, понявший: выбор был иллюзией.

— Приходи в семь, — сказал он коротко. — Если болванку найду.

«Если найду» в его голосе означало не сомнение в запасах латуни. А сомнение в том, выберется ли он из этого сухим.

Утром дубликат лежал в моей ладони. Грубоватый, со следами напильника, но профиль был выведен точно. Латунь холодила кожу. Я сунул его в карман и почувствовал, как металл тянет ткань вниз. Ключ весил грамм двадцать, не больше. Но ощущался как заряженный пистолет. Дальше нужен был оперативный простор. Ночь. На Лубянке ночью не пусто — Комитет не спит никогда. Но в свете луны у нее закрываются тысячи лишних глаз. Меньше беготни, меньше «зайдите на минуту», меньше случайных свидетелей в коридорах.