Я смотрел на Андропова и чувствовал, как меняется мое восприятие мира. Серов был волкодавом. Он умел рвать глотки. Я был солдатом. Я умел прыгать на амбразуру. А этот человек в очках… Он был гроссмейстером. Он не бил фигуры. Он менял правила игры.

— Они сами похоронят свой интерес к проекту— выдохнул я.

— Это и есть контрразведка, лейтенант, — Андропов закрыл папку. — Не погони и перестрелки, а умение заставить врага сделать то, что нужно тебе, думая, что это его собственная идея.

Он встал.

— Возвращайтесь в ЗАТО. Готовьте «дезу». И берегите Толмачева как зеницу ока. Теперь он — наш самый ценный актив.

Андропов привстал, давая понять, что разговор закончен:

— И да, Серов. С «куклой» вы прокололись. Учитесь. Американцы сильны. Недооценивать их — значит проиграть.

Оперативная игра — это не шахматы. В шахматах фигуры стоят там, куда ты их поставил. В оперативной игре фигуры живые: они потеют, боятся, пьют валидол и могут в любой момент сделать глупость, которая обрушит всю комбинацию.

Мы сидели в «аквариуме» — техническом помещении за фальшстеной конференц-зала. Здесь было душно, пахло разогретой изоляцией и кофе. На столе перед нами мерцал черно-белый монитор «Электроника». Изображение было зернистым, чуть искаженным («рыбий глаз» скрытой камеры в датчике пожарной сигнализации), но вполне разборчивым.

Мы видели кабинет Толмачева.

— Нервничает, — констатировал Серов. — Третью сигарету за полчаса ломает.

На экране «Серая мышь» ходил из угла в угол. Он то и дело хватался за левый бок, морщился, лез в ящик стола за таблетками. Я знал его досье наизусть. Гастрит, давление, вечный страх за сына. Его сын, Дима, учился в МАРХИ. Талантливый парень, но капризный, как принцесса. Письма Толмачева, которые мы перлюстрировали, были полны не отцовской строгости, а какого-то заискивания: «Димочка, я достал тебе рапидографы», «Димочка, я ищу эти пластинки».

Он предавал Родину не за идею. Он предавал её за импортные ластики для сына и за собственные амбиции, ущемленные когда-то в молодости.

— Пора, — сказал я, глянув на часы. — Громов готов?

— Громов на взводе, — ответил Серов. — Но деваться ему некуда.

Мы переключили тумблер звука. Из динамика донесся шум открываемой двери. В кабинет Толмачева вошел Громов. Я видел, как ему тяжело. Он был великим физиком, но никудышным лжецом. Его плечи были опущены, папка в руках казалась пудовой гирей.

— Анатолий Вадимович… — голос Громова дрогнул, но тут же выровнялся. — У тебя минутка есть?

Толмачев встрепенулся, изобразил на лице служебное рвение.

— Конечно, Александр Николаевич! Что-то случилось?

— Да нет… — Громов прошел к столу и небрежно, с усталым стуком, бросил папку на столешницу. — Вот. Итоговый отчет. Андропов требует к понедельнику, а я уже ничего не вижу.

Толмачев покосился на папку. На обложке стоял гриф «Сов. секретно» и «Экз. единственный».

— Итоговый? — переспросил он.

Голос его стал вкрадчивым.

— Это по испытаниям реактора?

— По ним, родимым, — Громов снял очки и потер переносицу. — Тут итоговые графики. Я глаз замылил. Сверь цифры с черновиками из приложения. Если где ошибка — мы голову сломаем. Проверь каждую запятую перед тем, как я отдам в Машбюро. Справишься? Ты же у нас педант, Толя. Лучше тебя никто не сделает.

Это была лесть. Грубая, но действенная. Толмачев расцвел.

— Ну что вы, Александр Николаевич… Конечно. Я сегодня же займусь.

— Только аккуратно, — Громов уже шел к двери.

Дверь закрылась.

Мы с Серовым прильнули к монитору. Наступил момент истины. Толмачев сидел неподвижно секунд десять. Он слушал шаги Громова в коридоре. Потом он медленно, двумя пальцами, потянул папку к себе. Открыл первую страницу.

Камера давала вид сверху-сбоку, но я готов был поклясться, что вижу, как расширились его зрачки. Он листал страницы. Быстро, жадно. Его взгляд выхватывал формулы, графики, резюмирующую часть. В этой папке, которую мы готовили две ночи вместе с лучшими спецами, был смертный приговор проекту «Атом». На бумаге. Там говорилось, что реактор нестабилен, что удержание плазмы невозможно, что мы зашли в тупик.

Для американцев это был «Святой Грааль». Доказательство того, что СССР проиграл гонку.

Толмачев вскочил. Он метнулся к двери, щелкнул замком. Вернулся к столу. Его руки тряслись. Вытер пот со лба рукавом пиджака.

— Клюнул, — прошептал Серов. — Жри, сволочь, жри.

Толмачев полез в свой портфель. Достал футляр для очков, но вынул оттуда не очки, а тот самый узкий металлический брусок. «Minox». Тот, что мы видели в тайнике на даче.

Он включил настольную лампу, направив свет прямо на документы. Начал снимать. Щелк. Переворот страницы. Щелк. Переворот. Он торопился. Пару раз ронял листы, чертыхался, оглядывался на запертую дверь. Вид у него был жалкий и страшный одновременно. Человек, который продает будущее своей страны, выглядел как вор, укравший булку в столовой.

— Пишем? — спросил я.

— Пишем, — кивнул Серов. — Катушка крутится. Это видео потом в учебники войдет.

Толмачев снимал минут сорок. Когда он закончил, он был мокрым, как после марафона. Спрятал камеру, аккуратно сложил папку, выровняв края стопкой. Сел в кресло. Откинул голову. Закрыл глаза. На его лице блуждала улыбка. Улыбка человека, который только что заработал себе на безбедную старость где-нибудь во Флориде. Он уже считал в уме нолики на своем счету.

Вечером он задержался на работе до упора, имитируя бурную деятельность. Вышел из корпуса в девять вечера. Мы вели его от проходной.

— Объект в машине, — доложила «наружка». — Движется к КПП города.

— Дать зеленый свет, — скомандовал Серов. — Досмотр формальный. Пусть летит.

Толмачев гнал свои «Жигули» по зимней трассе, не жалея подвески. Он спешил на дачу. Мы знали зачем. Там, в поленнице у него был тайник. Хотел сбросить «груз» — пленку с дезинформацией — как можно скорее, чтобы не жечь руки.

— Пусть прячет, — сказал я, глядя вслед удаляющимся красным огням его машины.

— Чем быстрее он передаст это в ЦРУ, тем быстрее в Лэнгли откроют шампанское. А мы… — А мы подождем похмелья, — закончил Серов.

Он достал из кармана пачку «Беломора», смял мундштук.

— Знаешь, Витя, — сказал он задумчиво. — Громов молодец. Сыграл как по нотам. Но я видел его глаза, когда он вышел.

— И что там?

— Не его это все… но он справился.

Мы стояли в тишине. Операция «Наживка» прошла успешно. Мышка съела сыр. Осталось только захлопнуть мышеловку, но не для мыши, а для тех, кто её кормил.

Через пару дней в кабинете начальника отдела КГБ произошло то, что мы и прогнозировали. Заварзин швырнул на стол листок бумаги. Тот спланировал, как подбитый истребитель, и лег перед Серовым.

— Заявление, — буркнул полковник.

Вид у него был злой, невыспавшийся.

— Толмачев просит отгулы за свой счет. Срочно. «По семейным обстоятельствам».

Серов не притронулся к бумаге. Он продолжал чистить апельсин, аккуратно поддевая кожуру перочинным ножом.

— Легенда?

— Пишет, что сын заболел. Грипп, осложнения, температура сорок. Якобы соседка из Москвы позвонила на рабочий, передала.

— Проверяли?

— Естественно, — Заварзин хмыкнул. — Мои орлы всё аккуратно уточнили. Студент Дмитрий Толмачев жив, здоров, розовощек. Сидит на лекции по сопромату. Никакого гриппа.

Я стоял у окна, глядя на плац, который заметало снегом. Мозаика сложилась мгновенно.

— Пленка жжет ему руки, — сказал я, не оборачиваясь. — Он не может держать её на даче. Боится, что огурцы замерзнут, банка лопнет или мы нагрянем с обыском. Ему нужно сбросить груз. Срочно.

— Именно, — Серов отправил дольку апельсина в рот. — Клиент созрел. Он придумал повод, чтобы легально вырваться в Центр. Сын — это святое, начальство не откажет.

Серов вытер нож платком, щелкнул лезвием, складывая его. Поднял глаза на меня. В этом взгляде не было вопроса. Там была команда.