— Нет, это обязательно… — он вцепился в потрепанную тетрадь в дерматиновой обложке. — Без этого графика я не восстановлю расчеты за семьдесят восьмой! Это фундамент!

Серов стоял у двери. Монументальный. Спокойный. Как часовой у Мавзолея.

— Александр Николаевич, — произнес он ровным, гасящим истерику голосом. — Там всё есть. Полный архив дублирован на микрофильмы. Берите голову. Остальное довезем спецпочтой.

— Вы не понимаете! — Громов раздраженно отмахнулся, пытаясь втиснуть невозможное в старый кожаный портфель. — Микрофильмы — это статика! А мне нужна динамика ошибок! Я должен видеть, где я оступался!

— Мы понимаем, — отрезал Серов. — Именно поэтому вы сейчас живы.

Он подошел и начал методично, безжалостно цензурировать багаж. Папку — в сторону. Справочник по ядерной физике — на стол. Коробку с дефицитными радиодеталями — обратно на полку. Громов дернулся было защитить свое имущество, но замер. Он злился, краснел, но подчинялся. Гений в этот момент напоминал ребенка, у которого строгий родитель отбирает любимые, но опасные игрушки перед посадкой в поезд.

Я наблюдал за этим молча, прислонившись к косяку. Два мира столкнулись лоб в лоб. Один — мир гения. Творческий хаос, искра, полет мысли, где нет режима. Другой — мир системы. Железный порядок, инструкции, секретность и паранойя. И сейчас выигрывал порядок. Потому что хаос не умеет защищаться. Хаос умеет только гореть.

— Готово, — Серов с щелчком закрыл замок портфеля. — Пора.

Он наклонился к неприметной спортивной сумке у ног. Достал жилет. Тяжелый, серый, грубого пошива. ЖЗТ-71. Титановые пластины внахлест, способные остановить пулю из ТТ в упор.

— Это обязательно? — Громов поморщился, когда тяжесть легла ему на плечи. — Давит… дышать трудно… Я же не на фронт еду, Юрий Петрович.

— Это не пиджак от Кардена, Александр Николаевич, — сухо ответил Серов, затягивая боковые ремни так, что ученый охнул. — Это ваша страховка. Терпите. Жизнь вообще давит.

Громов вздохнул, поправил съехавшие очки и прижал к себе портфель — единственное, что ему оставили от прошлой жизни. Я смотрел на это, и внутри меня, с лязгом затвора, вставало на место понимание. КГБ не бросал его. Не тогда, в той реальности, о которой я помнил. Они действительно спасали отца. Делали всё по инструкции. Бронежилеты, секретные маршруты, эвакуация.

Серов — профи высшей пробы, он не мог допустить «халтуры». Значит, пробой был не в защите. Враг был внутри. Предательство. Или игра, которую вели так тонко, что Комитет просто не заметил, как черные фигуры на доске стали белыми.

«Раньше я прыгал на гранату, — подумал я, глядя на сутулую спину отца, обтянутую серой тканью бронежилета. — Там всё было честно. Враг — там, я — здесь. Смерть — мгновенна. А теперь я играю в шахматы в темной комнате с гроссмейстером, которого даже не вижу».

Машина ждала во внутреннем дворе. Неприметный «Рафик» со шторками и номерами «продснабжения».

Ночь. Осенний дождь. Москва плакала, размывая огни фонарей в черных лужах асфальта. Серов сел за руль сам. Никаких водителей — лишние уши. Громов устроился сзади, зажатый между мной и ящиками со спецтехникой. Он сидел, обняв портфель как спасательный круг в шторм, и смотрел в одну точку. Мы ехали молча. Серов петлял по переулкам, «проверялся», сбрасывал возможный хвост, хотя в такую погоду за нами мог следить только дьявол.

Военный аэродром Чкаловский встретил нас кинжальным светом прожекторов, лаем караульных овчарок и тяжелым, жирным запахом сгоревшего керосина. На дальней стоянке, в темноте, стоял Ан-26. Серый, приземистый зверь с опущенной рампой. Никаких трапов. Никаких стюардесс. Мы поднялись на борт по аппарели.

Внутри — десантный вариант. Пахло холодным дюралем и гидравликой. Жесткие откидные скамьи вдоль бортов, тусклые плафоны дежурного освещения, делающие лица мертвенно-бледными. Взревели турбовинтовые двигатели. Вибрация пошла по полу, отдаваясь мелкой дрожью в зубах. Самолет, тяжело переваливаясь на стыках бетонки, вырулил на полосу. Разбег. Толчок. И Москва с её интригами, кабинетами Андропова и дымом «Герцеговины Флор» провалилась вниз, в мокрую мглу.

В полете время исчезло. Громов пытался читать какие-то бумаги при свете карманного фонарика, щурясь и поправляя очки. Он уже был там — в реакторе, в потоках нейтронов. Серов спал сидя, скрестив руки на груди, уронив голову. Мгновенный сон оперативника, который умеет выключаться по команде «отбой». А я смотрел в черный провал иллюминатора. Там не было ни звезд, ни огней городов. Только бездна. Мы летели на Урал.

Посадка была жесткой. Десантной. Шасси ударили о бетон так, что лязгнули позвонки. Рампа с натужным гудением опустилась. В лицо ударил холод. Не московская сырость, а настоящий, злой, уральский мороз. Снежная крошка, жесткая, как наждак, хлестнула по щекам. Здесь, на Северном Урале, зима не спрашивала календаря. Ветер выл, гуляя по осеннему полю. У трапа нас ждал «УАЗ»-буханка. Двигатель работал, из выхлопной трубы вырывался густой пар.

— Живее! — крикнул Серов, перекрикивая вой турбин, и жестко подтолкнул Громова в спину.

Мы погрузились. В салоне пахло бензином и старым войлоком, печка жарила на совесть. Машина рванула с места. Фары выхватили из темноты стену корабельных сосен. Дорога — узкая бетонка — петляла через тайгу. Черные стволы мелькали по бокам, как прутья бесконечной решетки.

Двадцать минут тряски. Лес расступился внезапно. Впереди вспыхнуло зарево. КПП. Это был не шлагбаум с сонным солдатиком. Это была граница миров. Высокий бетонный периметр, увенчанный спиралями Бруно. Вышки через каждые пятьдесят метров. Мощные прожектора заливали «предполье» мертвенным светом, не оставляя ни сантиметра тени.

Солдаты Внутренних войск в тулупах, с автоматами на груди. Овчарки, хрипящие на поводках. Здесь главенствовал Устав гарнизонной и караульной службы.

«УАЗ» встал. Проверка была долгой, дотошной. Серов кому-то звонил по телефону ЗАС на посту. Наконец, тяжелые стальные ворота, украшенные выцветшими красными звездами, медленно, с утробным гулом поползли в стороны.

— ЗАТО «Свердловск-46», — тихо сказал Серов, глядя вперед. — Самый закрытый город на планете. Город-призрак. Машина въехала внутрь. Ворота за нашей спиной с грохотом захлопнулись, отсекая обратный путь.

Мы ползли на второй передаче. После московской слякоти и нервной, рваной суеты столицы, здесь царила пугающая тишина. Снег был белым — ослепительно, химически белым. Словно его не просто убирали, а меняли каждую ночь по разнарядке. Дома — аккуратные трехэтажные «сталинки», выкрашенные в тёплый бежевый колер, стояли по ранжиру, как батальон на плацу. Никакого белья на балконах. Никаких окурков на тротуарах.

Люди одинаковые. Добротные пальто с каракулевыми воротниками, ондатровые шапки — униформа советской технической элиты. Они не бежали, не толкались в очередях. На лицах застыло странное выражение — смесь спокойствия и тяжеловесной значимости носителей гостайны.

Весь этот город — магазины с финским сервелатом без очереди, кинотеатр с премьерными лентами, вылизанные аллеи — всё это было лишь смазкой. Дорогим солидолом для гигантского механизма, который низко, на грани инфразвука, гудел где-то там, за стеной корабельных сосен.

Машина свернула в переулок и уперлась в кованые ворота с литыми звездами. Местный отдел КГБ не прятался. Двухэтажное, капитальное здание, обнесенное собственным периметром. Цитадель внутри крепости.

— Прибыли, — водитель заглушил мотор.

Тишина навалилась мгновенно. Ватная. Плотная. Здесь даже ветер в проводах гудел по графику.

На крыльце нас ждали. Полковник был похож на старый, выветренный монолит. Широкий, тяжелый, с лицом землистого цвета — печать вечной ответственности и нехватки кислорода. Полковник Заварзин. Хозяин Зоны.

Серов вышел первым. Короткое рукопожатие. Сухое, как треск сучьев. Никаких улыбок. В этом мире улыбаться было не принято.

— Ждали, — голос у Заварзина был глухой, прокуренный. — Сам звонил. Инструкции получены.