Жалость, которую я раньше испытывала к Алисе, отразилась в глазах Тобиаса. Терпеть этого не могу. Терпеть не могу и его, и Сопротивление. Но больше всех я ненавижу Смотрителя.

– Вперед, – произнес он тихо и заботливо. – Можешь подождать у Прядильщицы. Я прикажу убрать твои покои, чтобы предоставить тебе еще немного времени.

Когда я зашла к Алисе, она молчала. Она знала, что со мной сделали, еще до того, как меня затолкали в ее покои. Она попыталась предупредить меня своей запиской.

Не проронив ни слова, она подошла к шторам и широко их распахнула. Затем она отперла окно и распахнула створки. И нежно, как же нежно она подтолкнула меня к сиденью у окна.

– Дыши, Пенни.

Всего два слова. Она сказала их так тихо. И я послушалась.

Она присела на уголок огромного кресла рядом со мной и поджала ноги под себя, подоткнув к коленям черные юбки. Сегодня она не походила ни на змею, ни на скорпиона. Сегодня она – обычная девушка с понимающим взглядом. Сегодня она такая же, как я.

Ее пальцы продолжали прясть в воздухе, а ткацкий станок работал по волшебству. На полу стопкой складывались сотканные картины из шелка. За спиной девушки с рыжими волосами до колен в лесу мерцали языки пламени. На запястьях у нее были золотые оковы, а по коже ползла тьма. Она вырывалась из пальцев девушки и тянулась к возвышавшемуся над ней череполикому тирану.

Смотритель читает сотканные ею картины; он видит то, что она предсказывает.

– Он видит то, что я хочу, чтобы он увидел, – тихо сказала Алиса. – И этого он не узнает.

Я замкнулась в молчании и смотрела в окно.

– Говорят, время лечит.

Она осмотрела свои браслеты, проводя пальцем между кожей и металлом.

– Это не так. Алиса. Меня зовут Алиса, я тебе это говорила. Не забывай свое имя, Пенни. Он его заберет.

– Ты привлекла его внимание к моим дверям.

Даже когда я огрызалась на нее, то знала, что была к ней несправедлива. Это была моя ошибка. Решения, которые я принимала, привели меня сюда.

– Ты пробралась в казармы Золоченых и сгорела в их яме с пламенем. Они тебя видели. Ты думала, не будет никаких последствий? Они проявили милосердие по сравнению с требованиями Золоченых и предложением вашей бабушки.

– Чего они требовали? – заставила себя спросить, хоть и боялась услышать ответ.

– Золоченые хотят, чтобы твои мучения были бесконечны, – напряженно сказала Алиса, скривив губы. – Терновая королева сама предложила уничтожить твой кристалл и отправить тебя в Смерть. Смотритель был против всего этого. Мы с тобой будем как две подставки для книг, стоящие на коленях возле его трона: странница по смерти и прядильщица жизни, принадлежащие ему одному.

Горечь сочилась из ее слов. В черных глубинах ее глаз разгорелось пламя.

– Но тебе дано услышать, Пенни. То, что не предназначено для наших ушей. Он забывает о нашем существовании. Для него мы – украшения. Полезные, но все равно лишь украшения.

Я провела пальцем под золотым наручником.

– Мой кристалл у него, а мне нужно попасть в Смерть, Алиса.

Мне показалось, когда я назвала ее по имени, что-то внутри нее раскрылось. В ее взгляде загорелась искра надежды, и я подумала, сколько же времени она уже провела одна, запертая в этой комнате.

– Мне было пять, – сказала она, дав ответ на вопрос, который я не произносила вслух. – Шестнадцать лет. Но больше я не проведу здесь ни одного года. Как и ты. Помоги мне жить, Пенни, а я помогу тебе умереть. Возможно, вместе нам удастся пережить его. Дальше этого я ничего не видела.

В Алисе ощущалась сила. Я знала, что за этими стенами ее представляли слабой и достойной жалости. Но она человек, а не вещь, и в этот момент даже больше, чем я.

Ткацкий станок замедлился по мановению ее пальцев, которые подрагивали в воздухе. Теперь они не танцевали, а ласкали и убеждали. Это был ритм сказочника, а не того, кто записывает кошмары. Она смотрела назад, а не вперед. Прошлое вмещало в себя гораздо больше боли, чем будущее. Человеку свойственно надеяться. Какими бы суровыми ни были обстоятельства, все мы держимся за надежду. Мы убеждаем себя, что способны изменить будущее, тогда как прошлое уже устоялось и застыло.

– Это была неделя после моего пятого дня рождения. Говорят, время лечит, но это неправда. Они пришли после полуночи. Они отрывали мать от ребенка, мужа – от жены. Я видела, как все произойдет, за неделю до этого, Пенни. Но никто не стал слушать пятилетнюю девочку, которая говорила что-то непонятное о златолицых мужчинах. Я умоляла мать спрятаться, а отца – собрать наши вещи и бежать. Сперва он смеялся, приняв мою болтовню за детские выдумки. Но я без умолку повторяла одно и то же, и тогда он разозлился. Он выбежал и больше не вернулся.

Когда Золоченые выломали нашу дверь, было темно. Брат вытащил меня из постели, и мы побежали так быстро, насколько хватило сил моим ногам. Я не знала, что они охотились за мной.

Мы спрятались за полусгнившим бревном и видели, как нашу деревню сравняли с землей. Затем лес заполнили Золоченые. Брат пытался защитить меня, но так и не смог оградить меня от мужского уродства. Я надолго возненавидела его за это… В объятиях брата я наблюдал за тем, как убивали наших родителей. По ночам во сне я вижу у себя на руках их кровь.

Она умолкла. Ее пальцы изливали печаль. На гобелене появилась маленькая девочка с серебристо-светлыми волосами. Она пряталась за бревном вместе с мальчиком на несколько лет старше нее.

Алиса вздохнула.

– Ночь сменилась алой зарей. Между деревьями вился дым от нашей разрушенной деревни. В конце концов они нас нашли. В ту ночь брат преподнес мне в дар гнев. Больше я его никогда не видела. Меня приковали к ткацкому станку и заперли здесь; с тех пор я отсюда не выхожу. Лишь по ночам меня выставляют напоказ перед двором Смотрителя.

– Мне жаль.

Мой бесцветный голос сочетался с печалью в сердце.

Алиса склонила голову набок. Ее пальцы замерли, прижавшись кончиками друг к другу.

– Почему тебе жаль, Пенни?

Ткацкий станок остановился. Она потянулась ко мне и положила прохладную ладонь на тыльную сторону моей руки. Я накрыла ее другой рукой, и ее пульс затрепетал у меня под пальцами.

– Не ты сожгла мою деревню. Не ты меня здесь заточила.

Ее придавило горем. В глазах у нее пылала ярость. Она заслуживала не жалости, а уважения.

– За то, что не увидела тебя.

Она отдернула пальцы и снова принялась ткать.

– Тебя они вскоре тоже не увидят, – сказала она, сверкнув ядовито-приторной улыбкой, нежной и убийственной. – А когда ты станешь невидимкой, тебе вручат нож, чтобы выпустить им кишки.

В комнате стало тихо. Я обдумывала ее слова. Ее лицо приняло бесстрастное выражение, глаза потускнели, а в уголках губ показалась улыбка. Ткани рассыпались со станка и лежали цветастой горой у ног Алисы. Я наблюдала за ее работой, за тем, как лежали ее локти. Она встала на колени, чтобы плавными движениями отрезать часть ткани золотым ножом. Она аккуратно сложила отрезок, положила его под ткацкий станок и заправила волосы за ухо. Когда ее пальцы снова заплясали в воздухе, в полуночных глазах загорелись зловещие огоньки. Челнок все щелкал и щелкал. С ткацкого станка падал чистый шелк цветов радуги без изображений, по которым можно было что-то прочитать.

Когда за мной пришли, распахнув дверь без стука, сообщающего о прибытии, Алиса пристально на меня посмотрела.

– Мне тоже жаль, Пенни.

– Увидимся на другой стороне, – прошептала я.

– Вместе, – ответила она. – Вместе мы выживем.

Шестеро облаченных в золото скотов столпились на площадке рядом с Тобиасом. Он приказал мне покинуть комнату Алисы.

Я не знала, чего от меня ждал Смотритель, но предполагала, что я его разочарую. Я была не хуже и не лучше любой другой терновой ведьмы.