Раз уж на то пошло, я последняя из них.
Меня приводила в ужас даже мысль о том, что сделает Смотритель, когда узнает об этом.
Трое Золоченых выстроились впереди, трое позади, а между ними Тобиас поставил меня, и мы спустились по лестнице. Теперь его взгляд стал жестким и холодным. От того человека, которого я мельком увидела за маской, не осталось и следа.
Прислуга расступалась перед нами, прижимаясь к стенам и поглядывая на нас с Тобиасом глазами, полными страха. Другие Золоченые весьма рассудительно отходили с нашего пути, но взгляды их были пусты: я была пленницей и никем более. В отличие от взглядов дворцовой стражи: одни испытывали ко мне отвращение, другие смягчились от жалости.
Еще вчера я была внучкой Терновой королевы, третьей в очереди на наследование ее короны. Не то чтобы я этого хотела – ничего хуже я и представить себе не могла.
Меня зовут Пенни, и этого ему у меня не отнять. Я ему не позволю.
Коридоры опустели, и мы приблизились к огромным черно-серым дверям тронного зала. Пока мы ожидали приема, к нам присоединился отец. Двери распахнулись. Тобиас сжал меня еще крепче и рявкнул:
– Глаза в пол!
Я послушно опустила взгляд, и он подтолкнул меня вперед.
Внутри царила настолько тягостная тишина, что мне казалось, к ней можно прикоснуться. Суд наблюдал за тем, как я вошла в зал. Немагическая знать, которая входила в совет Смотрителя, надевала поверх серых шелковых одежд церемониальные серебряные цепи. Они все смотрели на меня, пока я проходила мимо них, разглядывая с ног до головы новую зверушку, приобретенную Смотрителем.
Я шла, слыша биение сердец и ощущая запах пота, проступившего у них над бровями.
Я чувствовала запах Смотрителя: потускневший металл, пролитая кровь тысяч жертв и гноящаяся рана, которая не собиралась заживать.
От плитки из серого мрамора мои босые ноги замерзли. Тобиас сопровождал меня мимо рядов начищенных до блеска ботинок и бледно-серых юбок, шелестевших по полу. Я хотела вырваться на свободу, убежать и стучаться в двери, пока меня кто-нибудь не выпустит.
И вот мы добрались до первой ступени, ведущей к помосту и трону Смотрителя, собранному из полумасок. Тобиас толкнул меня на колени и придержал, схватив за плечо – причем так быстро, что я вполне могла бы представить это как небольшое успокаивающее пожатие.
Я слышала, как Смотритель встал. Он приближался ко мне; на каждом его шагу слышался щелчок, как от кнута. Никто не осмеливался посмотреть на безликое чудовище, которое вознесло себя на трон, без его явного разрешения, но даже при этом он скрывался за маской. Ближе всего к тому, чтобы увидеть его лицо, я оказалась, когда смотрела на статую в коридоре Коллиджерейта.
Носки его черных атласных туфель были украшены золотыми завитками. От зловония его раны желчь подступила к горлу. От Смотрителя несло разложением. Оно расползлось по его коже и проникло в кости.
Я услышала тихий хриплый шепот, но так и не разобрала слов.
Тобиас рявкнул:
– Всем выйти из тронного зала! По приказу нашего Великого покровителя, святого верховного Смотрителя Холстетта.
Святой? Я едва не рассмеялась. Смотритель уничтожил все святое, что осталось в Холстетте, еще несколько веков назад.
Тронный зал опустел с поразительной скоростью. По нему прокатилось эхо от двери, которая захлопнулась за тем, кто вышел последним. Тобиас еще крепче схватил меня за плечо и поднял на ноги. У него перехватило дыхание.
По полу расползался холод. Я почувствовала, как они вошли в зал. Над нашими головами протянулись три линии жизни: одна колючая и позолоченная и еще две порванные. К горлу подступила тошнота – горькая желчь, которую я не могла проглотить.
Я едва не посмотрела на них, но Тобиас рявкнул голосом Золоченого:
– Глаза в пол!
Он впился в меня пальцами, то ли чтобы успокоить, то ли чтобы предостеречь. Мне стало интересно, почувствовал ли он эти линии жизни. Я никогда не ощущала ничего подобного. В них частил неровный пульс, и я чувствовала его так остро, что у меня чесалась кожа.
Они не были закреплены.
Это было неестественно.
Они змеились все ближе. Их сопровождало шарканье шагов. Двое заключенных упали на колени у моих ног. У каждого из нас есть линия жизни, и все они ведут к Пределу, за исключением Смотрителя: его линия жизни привязана к завесе Смерти.
Но эти линии жизни были оборваны. Их уничтожили пытками и жестокими чарами. Это была работа Золоченых.
Если линия жизни запутывалась, терновые ведьмы распутывали клубок. Так поступали мама с бабушкой, когда лечили рану Смотрителя. Золоченые не сглаживали линии жизни, они их дергали. Излюбленным методом пыток для них было не позволять своим жертвам освободиться в смерти до самого конца. Для тех, кто попал к ним в руки, никакого конца не было. Золоченые давали им мельком увидеть пустыню, прохладу песков, а затем возвращали обратно к Жизни. Если снова и снова вытаскивать душу обратно из Смерти, она неизбежно разрушится.
Смотритель что-то прошипел Тобиасу, и заключенные поникли, как сломанные стебли пшеницы. Тобиас откашлялся.
– Убей одного, – приказал он мне.
Я в замешательстве заморгала. На челюсти Тобиаса дергался мускул: он тоже не ожидал такого. Он передал мне нож рукоятью вперед.
– Убей одного, – повторил он абсолютно бесстрастно.
Это была простая инструкция, а меня научили владеть клинком, чтобы защищать завесу. Но оборвать жизнь – совсем другое, нежели следить за тем, чтобы мертвые оставались в Смерти, где им самое место.
У меня скрутило живот. Я не стану орудием казни заключенных. Ну уж нет.
Отец усмехнулся.
– Тебе нужна мотивация, терновая ведьма? – сказал он и повернулся к стражнику у двери. – У нее есть две сестры. Старшая была включена в условия сделки с Терновой королевой.
Он говорил о сделке так, будто это была шутка для своих. И я ненавидела его за это. Это уже не мой отец. Элла была права. Теперь это Золоченый с его лицом.
Смотритель залился тонким хриплым смехом. Я сжала руками бока, а отец продолжал. Из каждого его слова сочилось наслаждение от того, в каком положении я оказалась.
– А у младшей сестры такой защиты нет. Приведите ее.
Мне потребовалась секунда, чтобы понять, что он имел в виду Эллу, и у меня тут же замерло сердце. Шипы страха горели и обжигали меня где-то под ребрами.
– Нет!
Пальцы Тобиаса впились мне в плечо так сильно, что у меня хрустнула ключица. Отец улыбнулся.
– Нет?
– Я… Я сделаю это.
У меня дрожала рука, но я заставила себя взять нож. Наконец я посмотрела на заключенных, и когда я это сделала, мне потребовалась вся сила воли, чтобы меня не вырвало. Теперь я вцепилась в этот нож. Их губы были прошиты толстой серебряной нитью. Тряпки, которые когда-то были одеждой, болтались на исхудавших телах. Они были сломлены, и это было необратимо. Под слоями грязи и крови я чуяла их поражение. Они дышали, их сердца качали кровь по венам, но ими овладела Смерть. Их линии жизни были уничтожены.
Тот, что покрупнее, прижался к полу. Его дыхание было влажным и прерывистым. Та, что поменьше, оказалась женщиной. Она шарила рукой по камням, пока не коснулась мизинцем его руки. Он стал жестким. Он обхватил ее палец своим, словно давал клятву на мизинцах. Затем его дыхание замедлилось, а плечи обмякли.
У меня разрывалось сердце. Я призвала все силы, чтобы сдержать слезы. Не могу же я расплакаться перед Смотрителем.
Одной Темной Матери известно, сколько раз эти двое умирали и возвращались к жизни. Нож, который я держу в руке, освободит их.
Во всяком случае, именно так я пыталась это оправдать.
Я сделаю это ради Эллы. Не могу же я смотреть, как ей причинят боль. Я не буду наблюдать, как с ней случится то же самое: как ею будут манипулировать, а ее кожа покроется шрамами. Я не могу повернуть вспять то, что Золоченые сделали с заключенными, но я могу это остановить. Я могу это прекратить. Отказ сделать это ни к чему не приведет и принесет еще больше боли. И все же слезы горели в горле, и хотя бы на миг я задумалась, не направить ли мне лезвие на себя.
