— Считай увидел. Катись к чертям.

— Сними маску и выпрямись, тогда и будем считать, что увидел, — поставил он условие, которое вполне ожидаемо взбесило Амину.

— Самойленко, я работаю, так что проваливай. В отличие от тебя мне приходится крутиться. Деньги, знаешь ли, с потолка не сыплются.

— Сколько ты зарабатываешь здесь в месяц?

Она с ненавистью схватила флакончик лака, сорвала колпачок и нервными движениями начала наносить его на ногти. Между средним и безымянным пальцем развернулась, сорвала с лица маску и одними губами назвала адрес, по которому ему следует наведаться. Грубиянка.

Гена зачарованно пялился на её рот, испытывая острое желание затащить хамку в служебное помещение и поставить на колени.

— Так сколько, Мина?

— Ты плохо читаешь по губам?

— Ты слишком агрессивная, я растерялся с непривычки, — он расслабленно развалился на стуле, широко расставил ноги и накрыл спинку соседнего кресла массивной рукой.

— Я могу повторить вслух.

— Давай обсудим что-нибудь новенькое. Например, твои планы на вечер.

— Буду тихо тебя ненавидеть. Это план не на один вечер, а на всю оставшуюся жизнь.

— Ты намерена думать обо мне до конца жизни? — переиначил Гена и благостно усмехнулся, вспоминая, какова на вкус её ненависть. Она пощипывала на языке, как щепотка мяты.

— Самойленко, тебе чего надо, а? Побесить меня приехал?

Он и сам не знал, зачем искал встречи. Просто с того телефонного звонка, которым она огорошила его несколько дней назад, всё чаще ловил себя на мысли, что думает о ней. Взбудоражила она его, притом со дня первой встречи. Засела крепко, как подкожная болячка. И словно не бывало двухлетнего перерыва в отношениях. Всё свежо в памяти, словно вчера случилось.

— Поговорить приехал, — неожиданно для себя признался Гена. — У тебя ведь масса вопросов. Так не стесняйся, озвучивай.

Амина бросила красноречивый взгляд на сидящую напротив даму, затем одарила ледяным холодом серых очей его самого и насупилась. Так уморительно по-детски, что стала похожа на растрёпанного птенца, выпавшего из гнезда по воле обстоятельств.

— Почему ты не рассказал мне? — гнусаво спросила она и шмыгнула носом.

Он всегда реагировал на её слёзы как-то извращённо. С другими женщинами это бесило, а с ней наоборот, хотелось обнять крепко-крепко и прижимать к груди, убаюкивать, успокаивать, защищать.

Поддавшись порыву он вынул из внутреннего кармана пиджака дорогое кожаное портмоне, отсчитал четыре оранжевых бумажки и положил перед клиенткой со словами:

— Сделайте себе ногти у другого мастера. Видите же, что у нас назрел разговор.

— Живо убери свои деньги! — взорвалась Амина, подскакивая на ноги.

— Вот о чём я, — обратился он к даме, медленно выпрямляясь вслед за Аминой. — Это у неё сезонное расстройство, переживать не о чем.

Давыдова замахнулась, чтобы влепить пощечину. Ожидаемо. Он перехватил руку за запястье. Она попробовала толкнуть его кулаком в грудь. Предсказуемо. Он поймал и вторую руку. Притянул в свои объятия. С горечью отметил, что она похудела ещё сильнее. Под одеждой ощущались лишь острые косточки. Желание оберегать сменилось чувством вины. Ведь это он сделал её такой. Почти уничтожил изнутри.

Клиентка всё поняла без лишних слов. Неуверенно смела со стола купюры и живо отклонялась, будто опасаясь, что Гена передумает и велит вернуть деньги.

— Поговорим где-нибудь наедине? — прошептал он, гладя тусклые тёмные волосы, перебирая пряди, наслаждаясь их ароматом. Ваниль. От неё всегда пахло ванилью. Сладко, дразняще, аппетитно.

Амина прижалась лбом к его плечу и отрицательно помотала головой.

— Не хочу с тобой разговаривать. И видеть не хочу. У меня даже ругательства подходящего нет, чтобы тебя называть.

Тем не менее она увела его в комнату отдыха для персонала, на ходу предупредив администратора, что у неё перерыв до полудня.

В тесной каморке без окон пахло дешёвым кофе. Гена расположился на облезлом диванчике. Амина налила себе чашку кипятка, бросила в неё чайный пакетик и сделала несколько жадных глотков. Её пальцы нервно постукивали по стенкам кружки. Взгляд, обращённый в пол, застыл в неподвижности. Она кусала нижнюю губу, а после томительной паузы, наконец, спросила:

— Почему ты так со мной обошёлся?

— Как? — Гена изобразил вежливое удивление. — Рассчитался со всеми долгами, избавил от полоумной матери и выплачивал пенсию твоему ребенку — да, сумма невеликая, но я подумал, большее количество ноликов вызовет вопросы, а мне не хотелось, чтобы ты чувствовала себя мне обязанной. Ты это считаешь дурным обращением?

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я спрашиваю! — вскинулась девица и впервые посмотрела ему в лицо. Брови изумлённо взлетели вверх. — Что с тобой случилось?

— Ты об этом? — он обвёл указательным пальцем синяк на скуле и разбитую губу под ним. — Это ерунда. Упал, очнулся, гипс. Можешь пожалеть.

— Перетопчешься, — фыркнула Амина и присела на самый краешек стула у облупленного обеденного стола. — Могу только добавить от себя пару затрещин.

— Сгодится. Иди ко мне, — он в приглашающем жесте откинул руку в сторону.

— Пока всё мне не расскажешь, даже не думай приближаться, — упрямо заявила она.

— Тогда спрашивай быстрее.

Амина набрала в грудь побольше воздуха и зачастила:

— Почему не рассказал, что Илью можно было спасти?

Гена отвечал с той же скоростью, совершенно не задумываясь.

— Потому что не был уверен в результате. Протезирование головного мозга — почти фантастический раздел медицины. Сам господь бог не дал бы гарантий.

— Я имела право знать, что операция прошла успешно, что Илья восстанавливается. Я должна была поддерживать его, но ты лишил меня этой возможности!

— Я бы дал её тебе, попроси ты о ней.

— В каком смысле? — нахмурилась Амина.

— В прямом, рыба моя. Ты могла позвонить, скажем, в поисках утешения. Могла написать, что тебе плохо, грустно или одиноко. Могла поделиться своими проблемами. Мне продолжить перечислять?

Она смотрела в одну точку над его головой, в то время как эмоции беспечно гуляли по её лицу. Капелька гнева, щепотка растерянности, удивление пополам с недоверием, пригоршня недовольства и крошечная песчинка озарения.

— Хочешь сказать, ты наказал меня за безразличие по отношению к тебе?

— Ну не то чтобы наказал, — Гена склонил голову на бок и хитро прищурился. — Хотя в твоих словах есть крупица здравого смысла. Ты всегда знала, как со мной связаться. Единственная из всех моих…

Он осекся, явно сболтнув лишнего.

— Из всех твоих бл…ей, так ведь?

Гена промолчал.

— Да ладно, Самойленко, не скромничай. У тебя же на лбу написано, что ты бабник. И кое-где ещё, кстати, тоже, — Амина усмехнулась, считывая его реакцию. Любопытный факт, ему не нравилось, когда выводили на чистую воду. Сквозь маску беззаботности отчётливо проступила злоба. — Да расслабься. Мне нет дела до твоих похождений. Почему Илья зовёт себя другим именем?

— Это ты у него спроси.

— Спросила бы, имей он желание со мной разговаривать. Не подскажешь, кстати, кто разболтал ему насчёт нас с тобой?

— А об этом поинтересуйся у себя, — отбил подачу Гена. Невозмутимо, как и прежде. — Он спрашивал меня об этом, я ничего не ответил.

Чудесно! Она сама себя сдала с потрохами той выходкой в парке.

Разговор зашёл в тупик. Гена первым это почувствовал и поднялся на ноги. Все нежные порывы, с которыми он ехал сюда, бесследно испарились. В душе разгулялся промозглый сквозняк. Бросив на миниатюрную девицу полный разочарования взгляд, он вынул из кошелька ещё одну свежую купюру номиналом в пять тысяч рублей, оставил её под кружкой с недопитым чаем и со словами:

— Это за потерянную клиентку, — размашистым шагом направился к выходу.

Амина окликнула его уже в дверях. Самойленко на миг посетила идея обернуться, но он подавил её в зародыше и продолжил путь.

В салоне авто, просматривая уведомления на дисплее, он подумал, что всё сделал правильно. Как с ним связаться, он напомнил. Чего хочет — тоже обозначил, пускай и не слишком виртуозно. А главное, он дал ей понять, что она не единственная, есть и другие, жаждущие занять тёплое местечко под солнцем.