Может быть, когда-то они и знали, что съеденное натощак зерно потом, разбухнув в желудках, становится источником мучительнейших болей, которые приводят даже к смерти, но страшные годы, проведенные в лагере среди торфяных болот, притупили разум и рассудок. Трудно сохранить крохи благоразумия, когда есть возможность набить желудок сейчас же, немедленно, хоть чем-то, напоминающим пищу.
Никакие слова не действовали.
Фомин встал на перегородку овощного бункера и прямо над головами лагерников, забыв про всякую экономию патронов, выпустил длинную, на треть диска, очередь из автомата.
— Стой! — крикнул он и, для доходчивости прибавив присловье, которое, по его разумению, должны были понимать все нации, закончил короткую речь еще одной очередью.
На стрельбу прибежали бойцы, и всем вместе удалось выжать лагерников из склада. Старший лейтенант тут же выставил у входа пост.
Бывшие пленные продолжали стоять полукругом, молча, и, казалось, безучастно слушали, как Фомин, путая вперемежку русские, польские и немецкие слова, объяснял, что в том, что они пытались сделать, крылась страшная опасность для них же самих.
— Люди вы или нет?! — выкрикнул старшина в ярости от собственной беспомощности и голодного безразличия «полосатиков».
Стало тихо, только дыхание на морозном воздухе выдавало в собравшихся со всех бараков живых.
— Люди, — ответил тощий высокий человек и вышел из толпы, прошел к входу и положил у ног часового свою полосатую шапку, полную зерна.
Положил осторожно, потом оторвал от нее глаза, выпрямился и сказал:
— Пшепрашем, панове россияне. Естем глодны.
Он глядел в глаза Фомину и оправдывался, что виноват голод. Старшина пожалел о своих словах, сказанных в запальчивости, когда остальные вслед за высоким тоже стали подходить и высыпать зерно. И еще он жалел, что не свела судьба с охранниками и им удалось уйти от его суда и праведного гнева. Они сбежали, спрятались, но он настигнет, обязательно настигнет их, кары людские — не божеские и не могут опаздывать бесконечно. Возмездие должно быть расторопным.
— Да, повидали, — сказал Ряднов уже на обратном пути. — Не забыть такое, и люди злее драться будут.
К самоходкам обратно добрались за четверть часа до истечения контрольного времени, отпущенного лейтенантом, и потом остаток дня и ночь ехали, пытаясь догнать головные группы. Миновали Клодаву, Сомпольно, Яблонку и к утру были в Гнезно. Там, возле одного из костелов — их оказалось многовато для такого маленького городка, — нашли штаб бригады. Им обрадовались, но, узнав, что в баках самоходок почти пусто, начштаба бригады сказал невесело:
— Мы все тут такие. Дошли до точки. Круговую оборону заняли, горючее, что могли, Пинскому перелили и одним батальоном вперед послали. На Познань. Может, ты все-таки за ним сможешь? Сколько еще протянешь? — Подполковник развернул перед лейтенантом карту.
— Если все три, то километров на двадцать хватит.
— Больше и не надо. У Пинского столько же. Догоняй.
— А с пехотой как? — спросил лейтенант, помня, что последний приказ, полученный взводом Фомина, обязывал пехоту оставаться в Гнезно.
— Очень просто с пехотой. Как были, так и останутся — мой приказ. Ответственность на мне, и потому даю письменный. Вот.
Подполковник синим карандашом написал:
«Взвод — ком. ст-на Фомин — 246 гв. сп, 82 гв. сд переходит в оперативное подчинение 44 гв. т. бриг. Нач. штаба п/п А. Воробьев».
— Если до пригородов Познани дойдете вместе с Пинским, то к наградам представлю сам, не дожидаясь, когда ваше начальство это сделает, спасибо скажу и на своих руках к вашему командиру дивизии отнесу. Понял, старшина?
4
Майор Пинский с самым передовым танковым батальоном всего Первого Белорусского фронта находился в двадцати километрах западнее Гнезно и оседлал автостраду Берлин — Данциг и железную дорогу Берлин — Кенигсберг. Оказавшись перед выбором — пройти еще десяток километров и просто ждать дальнейших событий или перехватить сразу две имперские магистрали, две важнейшие коммуникации, командир батальона избрал второе и, как военный человек, зная, что за такой дерзостью, граничащей с нахальством, может последовать, со всей обстоятельностью стал готовиться к обороне.
Майор не знал, что его приготовления излишни по части северо-восточного направления, потому что ту же самую дорогу сразу в двух местах перехватили танкисты армии генерала Богданова, заняв Могильно и Инвроцлав, и теперь вели тяжелые бои с деблокирующей группировкой, пытавшейся прорваться к окруженным укрепрайонам в районах городов Торн и Бромберг (Быдгощ).
Дороге, отходящей от автострады с указателем «Беднари», майор оказал столько внимания, сколько она, на его взгляд, стоила — обычная лесная дорога, утыкавшаяся в маленький поселок на карте. Мало ли их, таких городков, по Западной Польше по обе стороны от автострады? Да и что там может быть? Два дома в четыре ряда с паршивым бургомистром или что-нибудь вроде того. Не больше. По мнению комбата, вполне хватало того, что перекресток перекрыт огнем двух танковых взводов.
Майор знал, что практически находится в окружении, но ни он, ни танкисты его батальона, ни десантники не придавали этому ровно никакого значения — у всех, кто сейчас находился на самом острие фронтового удара, было твердое сознание превосходства их сил над любыми силами, которые могли бы как-то противоборствовать им. Это не было угаром, опьянением победы. Скорее это можно было назвать интуитивным осознанием соотношения сил на сегодня между наступающими и обороняющимися.
Все пространство между Вислой и Вартой к утру двадцать второго января, дню, в который батальон Пинского перерезал коммуникации рейха, напоминало слоеный пирог, если посмотреть на детальную штабную карту. По одним дорогам наступали войска наших фронтов, по другим отступали немецкие, а были и такие, на которых, в силу инерции приказов или из-за отсутствия связи, полки и батальоны резерва вермахта еще двигались на восток, где, по представлениям их штабов, еще была линия фронта, хотя на самом деле ее давно не существовало.
Более или менее значительные города просто обходились наступавшими, обтекались танковыми армиями, и боязнь окружения выталкивала из них гарнизоны, иногда довольно многочисленные. Так было в Лодзи, в Варшаве, в Кракове и Ченстохове, но по мере приближения к Одеру положение стало иным — гарнизоны перестали покидать обороняемые населенные пункты. Оказалось, что всем войскам зачитали переданный по радио приказ Гитлера:
«Каждый солдат обязан сражаться там, где находится».
Но ни один, даже самый грозный приказ, не начинает действовать сразу и мгновенно, и, несмотря на начавшее нарастать сопротивление обороняющихся на подступах к Одеру, войска фронтов Жукова, Рокоссовского, Конева и Петрова продолжали двигаться вперед, и командиры самых разных степеней — от роты до дивизии, оказавшись на самом острие стрел, прочерченных маршальскими карандашами, просто шли и шли вперед, захватывая безымянные высоты, скрещения дорог, речные переправы. Каждый из этих пунктов не был исключительным, ключевым и важным, но в сумме своей это движение вперед везде, в любое время, любыми силами, несмотря на кажущуюся стихийность, давило и перемалывало не столько количественные силы германских армий, сколько впечатляло именно высшие штабы вермахта своей непредсказуемостью, скоростью, оказывая на них влияние, суть которого изложит Гудериан:
«Русское наступление оказало нервно-паралитическое воздействие».
Шок наступил и у союзников. Не зря Рузвельт писал в те дни Верховному:
«Подвиги, совершенные Вашими героическими войсками раньше, и эффективность, которую они уже продемонстрировали в этом наступлении, дают все основания на скорые успехи наших войск на обоих фронтах».
Расшаркался и Черчилль, правда, чуть позднее:
