Фомин немного покрутил машину по площади, привыкая к управлению, а танкист на ходу, стоя на подножке, «повышал квалификацию» новоявленного водителя.

— Давай, давай! Не газуй на холостых! Хватит на первой пилить, через перегазовку — вторую! Да не рви сцепление! Не рви! Вот так! Да ты же у нас первый класс! Я тебя тут ждать буду ровно два часа! Пулеметы трофейные захвати!

Через несколько минут построили взвод.

— Людей из лагеря освобождать будем, — объявил Фомин и коротко, словно всю жизнь занимался тем, что брал концлагеря, втолковал каждой группе задачу. — Первое — вышки. У них на углах и у центрального входа пулеметные посты, второе — караульное помещение. Оно всегда на отшибе от бараков, и флаг на нем эсэсовский, в бараки — не входить, особо не зарываться, патроны беречь и при встрече с собаками оружие держать на виду — собаки натасканы на безоружных, и надо при встрече с ними беречь руки, шею и пах и стрелять в них только наверняка.

Потом бойцы набились в кузов, и кто-то ругнулся на Кремнева: «Сунь ты куда-нибудь свою зенитку. Чистое дышло». В кабину к Фомину сел Ряднов. Сообразительный и резкий, он был гож на все непредвиденные ситуации. Под Францишкувом обезоружил гауптмана — шагов с десяти бросил офицеру под ноги гранату без запала. Тот замешкался, и этого замешательства хватило Ряднову, чтоб тычком ствола автомата выбить из рук гауптмана парабеллум.

На прощание последний раз сунулся танкист:

— Может, все-таки водителя дать? Ас. Права московские, довоенные. От сердца отрываю.

— Не надо. Сам управлюсь.

Лейтенант спрыгнул уже на ходу.

Сосредоточившись на управлении, Фомин от напряжения даже не заметил, как стал говорить вслух.

— Ты чего причитаешь, командир? — спустя некоторое время спросил Ряднов. — Молитву, что ли?

— Ага. Молитву.

— Словечки в ней подзаборные. Раньше за тобой не слыхал. Да не психуй, командир, все будет, как на свадьбе — поели, попили и морду набили.

— Хорошо! За всех посчитаемся, Борька!

— Я не Борька, старшина. Сергеем зовут, — откликнулся Ряднов.

— Знаю. Друга у меня Борисом звали. В лагере погиб.

— А может, жив. Много все-таки освобождаем.

— Нет, Серега. Погиб.

Перед глазами стояло Борькино лицо и его последнее: «Молод еще».

— Хороший друг был? Единственный?

— Сто первый, Сергей. Сто первый. — И Фомин в нескольких словах, отрывочно и сбивчиво, рассказал Ряднову про Борьку.

— Зря ты, старшина, всем этого не рассказал, а то есть тут кое-кто. Мол, на кой без танков, в одиночку, горячку пороть. Из разговоров твоих с лейтенантом поняли, что целиком твоя инициатива. Так?

— Ну так.

— Тогда, если хочешь на откровенность, я первый и не понял. Мы на самоходки специально посажены, чтоб поскорее вперед, а тут ты. Конечно, приказ. Ты командир и все такое. Но ведь все понимают, что от бедности, потому что лейтенантов под рукой у комбата не оказалось, да вдобавок еще из санитаров, а тоже, понимаешь, со своей стратегией. Боец себя нормально когда считает? Когда рядом со своими, в своем взводе, в своей роте, в своей дивизии. На миру и смерть красна, а кто мы сейчас? Партизаны какие-то. Куда левая нога захотела, туда и поехал. Только не говори, что приказ командира — закон для солдата. Я это понимаю и приказ выполнял всегда, но надо ведь еще и так, чтоб душа к приказу лежала. Ты ведь комсомолец?

— Да.

— Я тоже, и во взводе нас двенадцать человек с тобой. Мы в подвале станции, когда Францишкув взяли, собрание устроили, но тебя не пригласили, считали, что ты у нас временный, а когда узнали, что все по закону, насчет тебя постановление приняли.

— Какое?

— Ординарца тебе выделили. Кремнева. Он, конечно, не свят дух, но поберечь может. Надежный.

— Он тоже комсомолец? — удивился Фомин, которому сибиряк казался намного старше комсомольского возраста из-за силы и спокойной обстоятельности характера.

— На предельном возрасте. В партию перед наступлением подал. Бюро батальона комсомольскую характеристику утвердило. То, что мне про своего друга рассказал, — это хорошо. Привык к тебе взвод все-таки. Удачливый ты. С машиной тоже хорошо сообразил. Теперь можем на своем транспорте за самоходками ехать, только шофера подыскать надо, а то неудобно получается: и командир, и шофер, и санинструктор, да еще подумываем над предложением — тебя в ротное бюро выдвинуть. Как смотришь?

— Трех должностей, по-твоему, мало?

Ряднов не успел ничего ответить, потому что сверху забарабанили по крыше кабины, и от неожиданности старшина затормозил так, что грузовик стало водить по накатанной дороге.

— Гляди, командир, приехали, — Кремнев показывал рукой в сторону от дороги.

Снизу ничего не было видно из-за чахлого чапыжника, и старшина полез в кузов. Только оттуда он увидел, что метрах в четырехстах по железной дороге проходил состав с машинами, танками, бронетранспортерами. Состав медленно уходил на юг, расчеты зенитных орудий были на местах, а стволы танковых пушек расчехлены.

Никто из сидевших в машине не мог знать, что это и есть один из танковых полков дивизии «Бранденбург», брошенный к Унеюву, городку на Варте, где наши танкисты из восьмого гвардейского мехкорпуса генерала Дремова перерезали железную дорогу и важную рокадную линию, лишив противника возможности оперировать подвижными резервами по фронту и перебрасывать их из Померании на юг, в Силезию.

«Мы на запад, а они — на восток», — подумал старшина, и, когда поезд скрылся из поля зрения, грузовик рванул к переезду. Шлагбаум был закрыт, рядом стояла будка, в ней был пост из солдат дорожной охраны, которые так и не успели сообразить ничего, потому что постовую будку забросали гранатами, даже не сходя с машины.

Через пять километров показался лагерь, и там, когда подъехали, выяснилось, что освобождать его не надо — там уже были ребята из восьмого гвардейского корпуса со старшим лейтенантом. У него и рация была, и тут же, при старшине, он передал в штаб бригады о встреченном Фоминым немецком эшелоне с танками, и там, в штабе, отнеслись к известию с должным вниманием.

— Что с ними делать, не знаю, — говорил старший лейтенант про только что освобожденных людей из лагеря. — Сказали, что надо кормить, охранять, пока эта каша не кончится, а мне на них, веришь, глядеть страшно. Скелеты, а не люди.

— Охрана где? — поинтересовался Фомин, потому что следов боя почти не было видно.

— Сбежала охрана. Мы по льду реки на них вышли, а у них все пулеметы на дороги были нацелены. Немецкая аккуратность подвела.

Старший лейтенант продолжал жаловаться, рассказывая, до какой крайней степени истощения доведены в лагере люди.

— Мы им тут продсклад сразу открыли, а там только буряк мороженый, картошка и чуть-чуть сорного зерна. Они изголодались и его, прямо горстями, в рот.

— Где? — вскинулся Фомин.

— Что где?

— Где продсклад? Скорее! Нельзя ее есть! — выкрикнул Фомин и рванулся к указанному офицером хранилищу, где копошилась толпа людей в полосатой одежде гефтлинков — заключенных гитлеровских концлагерей.

Старший лейтенант на бегу что-то говорил оправдывающимся голосом, но старшине некогда было слушать — он врезался в толпу и закричал:

— Стойте! Хальт! Не трогайте зерно!

Гефтлинки не обращали на него внимания и все продолжали набивать рты, карманы, полосатые лагерные шапки горстями сорной пшеницы с примесями овса и мелких скукоженных горошин.

Старшина попытался оттаскивать их, но это было таким же бессмысленным занятием, как попытка вычерпать воду из реки кружкой. Тела «полосатиков» были податливы, легки, а в глазах застыло голодное безразличие — те, кого он оттащил, снова поворачивались и шли к рассыпанному зерну.

— Оттаскивай их, лейтенант! Нажрутся и помрут!

— Товарищи! Граждане! Отойдите! — начал упрашивать офицер, боясь и дотрагиваться до кого-нибудь из этих живых скелетов, но толпа обтекала его и старшину и тянулась вовнутрь склада, а от бараков, ближних и дальних, все шли и шли люди, проведавшие про неожиданную возможность поесть.