Неудача Великого гонения отрезвила многих противников христианства. Стало ясно, что путем репрессий покончить с ним невозможно. Даже самый ярый противник этой религии Галерий, которому христиане вообще приписывали инициативу гонения, незадолго до смерти отменил все антихристианские меры и восстановил свободное отправление христианского культа. Константин пошел по этому же пути, но с еще большим размахом. К нему присоединился и Лициний. Максимин Дая не только не признал эдикт Галерия, но и развернул еще более жестокие преследования христиан и Церкви. В пику своему главному в тот момент сопернику Лициний стал покровительствовать христианам. Как уже говорилось, в 313 г. во время встречи в Медиолане Константин и Лициний приняли так называемый Миланский эдикт.[110] Он не только отменял все принятые ранее антихристианские законы и постановления, подчеркивая их нелепость, но и торжественно провозглашал полную свободу вероисповедания, в этом плане фактически повторяя эдикт Галерия. Но Константин и Лициний пошли дальше. Эдикт предписывал безвозмездно вернуть христианам все ранее конфискованное имущество и все места культа. Даже частные лица, приобретшие во время гонения имущество христиан, должны были вернуть его, причем возмещение ущерба этим лицам по решению суда должны были выплатить власти. На местные власти возлагалась обязанность всячески способствовать восстановлению свободы культа и возвращению имущества христианам. Миланский эдикт подвел черту под целой эпохой истории христианства и Церкви как института. С этого времени христианство стало не просто терпимой, какой оно уже бывало в промежутках между гонениями, а вполне легальной религией. Церковь, получившая от Константина гарантии своего существования, превратилась в его надежного союзника, этим открыв себе путь к превращению в государственный институт.
Сделав христианство легальной религией римского мира, Миланский эдикт включил Церковь в правовое поле Римской империи. В религиозной сфере оно в большой степени было структурировано ролью императора как верховного понтифика. Со времени Августа император в этом качестве фактически возглавлял всю культовую систему государства, принимая на себя, в частности, обязанности заботиться о культах и их служителях. Теперь в положение других культов попало и христианство. В результате Константин (на некоторое время и Лициний) оказался в какой-то степени главой христианской Церкви и принял на себя обязанность обеспечить не только ее благосостояние, но и единство. С другой стороны, новая ситуация потребовала и от Церкви четкого определения своего положения в Империи. Сначала Константина представляли как некоего нового Мельхиседека, царя праведности и прообраза Христа. Позже в лице некоторых своих идеологов Церковь пришла к мысли, что Константин сам есть образ Христа на земле и в качестве такового фактически является первосвященником и светским епископом. Признавалось право императора вмешиваться в церковные дела и выступать арбитром в религиозных спорах. Такое взаимное определение роли императора в церковной жизни привело к открытому вмешательству Константина во внутренние проблемы Церкви. И некоторые церковные деятели сами порой обращались к императору, в том числе с жалобами на действия своих коллег.
Вскоре после принятия Миланского эдикта, а, может быть, еще и незадолго до него, Константин столкнулся с расколом в африканской церкви. Там после прекращения Великого гонения, а это произошло после восстановления в Африке власти Максенция, начались споры об отношении к «падшим» и «предателям».[111] Большинство епископов Проконсульской Африки и некоторых других африканских провинций выступили со сравнительно умеренных позиций, настаивая просто на возвращении таких людей в Церковь. Однако те епископы, что были особенно сильны в Нумидии, заняли жесткую позицию, требуя осуждения «предателей» и вторичного крещения вернувшихся. Эти противоречия ясно выразились во время избрания преемника умершего карфагенского епископа Мензурия в 311 или 312 г. Победу из трех кандидатов одержал протеже последнего Цецилиан. Однако его тотчас обвинили в «предательстве» во время гонения. Личный конфликт Цецилиана с богатой вдовой Луциллой привел к тому, что ее дом стал центром оппозиции новому епископу. Оппоненты обратились к нумидийским епископам, которые их поддержали. По традиции примас Нумидии посвящал в сан епископа Карфагена. Занимавший этот пост Секунд отказался посвятить Цецилиана, и это сделал за него другой нумидийский епископ — Феликс. В ответ оппоненты Цецилиана и Феликса собрались в доме Луциллы и избрали епископом Майорина. В Карфагене оказались два епископа, яростно выступавшие друг против друга. Майорина активно поддержали низы городского и широкие массы сельского населения. Личные амбиции, строгость в следовании церковным предписаниям и умеренная в этом отношении позиция, старинная зависть сельчан к горожанам, социальные противоречия — все это сплелось в единый клубок. Африканская церковь раскололась. Почти в каждом городе оказались два епископа, и каждый из них считал только себя истинным, и каждый имел поддержку среди той или иной группы населения. На стороне ригористов выступали в основном более бедные и менее романизованные, преимущественно сельские слои, в то время как Цецилиана и его сторонников поддерживали более богатые и образованные горожане. Сохраняя за собой сан верховного понтифика и на этом основании возглавляя всю культовую систему государства, Константин счел необходимым вмешаться в африканскую ситуацию.
Какое-то время император колебался. Он не очень хорошо понимал суть как уложившейся в Африканском диоцезе ситуации, так и внутрицерковных противоречий, и поручил местным властям разобраться в правоте тех и других. Те, рассматривая поведение ригористов в некоторой степени как мятеж против законных, хотя и церковных инстанций, явно встали на сторону Цецилиана. Не ограничиваясь этим, Константин потребовал вмешаться в ситуацию и римского епископа. На рубеже сентября — октября 313 г. римский епископ Мильтиад собрал в Латеранском дворце синод италийских епископов, на который были призваны главы противоположных «партий». К этому времени Майорин умер, и ему наследовал Донат, прославившийся своим стойким поведением во время гонения. Римский синод решительно встал на сторону Цецилиана и осудил Доната и его сторонников. Донат отказался признать решения синода и возглавил упорную борьбу против его решений и Цецилиана с его сторонниками. Оба противника имели своих приверженцев и вне Африки. Все это угрожало внутренней стабильности во владениях Константина. Стерпеть этого он не мог, поэтому решил собрать епископов всех своих владений.
После тщательной подготовки в августе 314 г. в Арелате собрался собор, на котором присутствовали главы и представители всех церквей Италии, Британии, Галлии, Испании и Африки. Решающую роль на нем играл Оссий, решительный противник Доната, поэтому неудивительно, что собор не только подтвердил решения Римского синода, но и принял дополнительные постановления, направленные против донатистов, как стали называть сторонников Доната. После этого Константин уже не колебался. Донатисты фактически были поставлены вне закона. На них не распространялись благодеяния, определенные Миланским эдиктом. Попытка донатистов, направивших специальную делегацию к императору, добиться от него их признания не удалась. В 317 г. Константин потребовал от них отказаться от всех своих церквей. В ответ на отказ донатистов их стали преследовать не только церковные, но и светские власти. Казалось бы, в чисто религиозный спор вмешалась римская армия. В результате донатизм стал знаменем всех, кто выступал против угнетения, несправедливости и произвола. Однако подавить донатистское движение долгое время не удавалось. К концу правления Константина в Нумидии насчитывалось 270 донатистских епископов. Остатки донатистов жили в Африке вплоть до завоевания ее арабами.
