Пауза затягивалась. Гдовский изучал ее так, словно видел впервые. Или словно принимал трудное решение. Наконец он заговорил, и каждое слово падало в тишину тяжелым камнем.

— Кадет Ирина Вележская, два шага вперед! — приказал он, и виски начало ломить от давления его ауры.

Ирина вышла из строя четким военным шагом. Встала перед наставником, глядя ему прямо в глаза. Ни страха, ни раскаяния — только холодная решимость и готовность к смерти.

— Кадет Вележская, — голос Гдовского звучал официально, как на военном трибунале. — Тебе предъявляются обвинения в убийстве кадетов Онежской и Ямпольского. Убийстве, совершенном вне арены, вне боевой тренировки, в нарушение всех правил и законов Игр.

По рядам кадетов прокатился удивленный ропот. Вележскую не подозревал никто. Теперь тайное стало явным.

— Ты можешь сделать признание перед тем, как принять Суд, — добавил Гдовский.

Вележская молчала. Просто стояла, высоко подняв подбородок, и смотрела на наставника с вызовом. Ни слова оправдания, ни попытки отрицать очевидное.

— Что ж, — Гдовский кивнул, словно именно такой развязки и ожидал. — Твое право. Как наставник седьмой команды, я имею право вынести приговор за совершенные тобой преступления.

Он сделал паузу, и я затаил дыхание.

— Я противник пыток и жестоких казней, — медленно произнес Гдовский. — Смерть ария должна быть быстрой и достойной, даже для преступника. Поэтому я объявляю Суд Поединком!

Новая волна ропота. Суд Поединком — древний обычай, когда обвиняемый мог доказать свою невиновность или искупить вину в честном бою. Но с кем она будет сражаться? С самим Гдовским? Это станет завуалированной казнью…

— Кадет Вележская — в круг! — скомандовал наставник.

Ирина кивнула и направилась к одной из арен. Безруни только что закончили оттирать кровавые следы предыдущего боя, и черные камни блестели в свете факелов, чистые как ночное небо над головой.

На полпути она неожиданно остановилась. Медленно обернулась и посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом.

Затем перевела взгляд на Ростовского. Задержала его на мгновение, и на ее губах появилась едва заметная улыбка. Не добрая — скорее, улыбка сообщника, напоминающего о совместном секрете. Что их объединяло? Тоже горячий секс в лесу?

На Свята она смотрела дольше всего. Изучала его лицо, словно пыталась запомнить каждую черточку. В ее взгляде читалось что-то похожее на сожаление. Или презрение. А может, и то, и другое одновременно. Святослав любил ее, это было очевидно. А она…

— Прощай, Свят! — сказала она громко, так, чтобы услышали все. — Я любила тебя!

Вележская любила Свята? Я вспомнил нашу ночь в лесу, ее горящие глаза, шепот в темноте. Наши взгляды вновь встретились. В ее темных глазах я не увидел ни тепла, ни любви — только боль. Глубокую, застарелую боль человека, который слишком много потерял и больше не надеется ничего обрести. Ирина прощалась с нами. Навсегда.

— Кадет Ирина Вележская сразится с кадетом Святославом Тверским! — голос Гдовского прогремел подобно удару грома.

Нет. Только не это.

Я увидел, как побледнел Свят. Как дрогнули его руки. Как глаза наполнились отчаянием. Он любил ее. Любил убийцу, зная, какова она. И теперь должен был ее убить. Или погибнуть от ее руки.

— Оставшиеся две пары выйдут на арены после этого боя! — продолжил Гдовский. — Да свершится Суд!

Я мысленно выругался. После убийства Любена, Вележская стала трехрунником. Свят же остался двухрунником. С ее техникой, с ее хладнокровием она превратит Тверского в кровавое месиво за считанные минуты.

Но Святослав уже шел к арене. Шел медленно, словно каждый шаг давался ему с огромным трудом. Широкие плечи опущены, голова наклонена — он выглядел как человек, идущий на собственную казнь.

Вележская ждала его в центре круга. Она выглядела спокойной и расслабленной, но я видел, как подрагивают ее пальцы на рукояти меча. Что бы она ни говорила, убийство любимого человека — а Свят любил ее искренне и самоотверженно — далось бы нелегко даже ей.

Они встали друг напротив друга. Красивая девушка с тремя рунами на запястье и влюбленный в нее парень, которому не суждено пережить эту ночь. Идеальный сюжет для трагической саги.

Рунное поле вспыхнуло неоновым куполом, изолируя их от внешнего мира. Сквозь мерцающую завесу фигуры казались призрачными, нереальными. Но происходящее внутри было реальным как никогда.

Вележская даже не подняла меч. Просто стояла, опустив оружие, и смотрела на Свята. Ее губы шевелились — она что-то говорила, срываясь на крик. По напряженным мышцам шеи, по вздувшимся венам было видно, что она кричит во весь голос. Но сквозь защитное поле не проникало ни звука.

Свят не отвечал. Он слушал ее с каменным лицом, не двигаясь и не прерывая. Только в глазах… В его глазах стояли слезы. Они текли по щекам, капали на землю, но он даже не пытался их вытереть. Я готов был поклясться в этом, хотя неоновое марево искажало картинку.

Вележская продолжала кричать. Жестикулировала свободной рукой, указывала на себя, на него, на меня. Что она ему говорила? Признавалась? Оправдывалась? Обвиняла?

А потом она сделала то, чего я не ожидал.

Вележская бросила меч на арену. Он подпрыгнул на камнях и отскочил в сторону. Ирина рухнула на колени. Склонила голову и одним плавным движением перебросила длинные волосы на левое плечо, открывая шею.

Чтобы Тверскому было удобнее рубить.

— О, Единый! — прошептал стоящий рядом Ростовский.

Тверской застыл, словно изваяние. Он смотрел на коленопреклоненную девушку, и его лицо превратилось в маску абсолютного отчаяния. Меч в напряженной руке мелко подрагивал. Свят медлил, не в силах совершить то, что должен.

Вележская подняла голову и что-то сказала. Тверской покачнулся, будто от пощечины. Его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Ирина снова опустила голову, терпеливо ожидая удара. Как жертвенный агнец на алтаре.

Святослав вынул меч из-за пояса одним плавным движением. Клинок вспыхнул золотом, озаряя пространство внутри купола призрачным светом. Он занес его над головой Вележской. Занес высоко, для мощного рубящего удара. Его руки больше не дрожали — решение было принято.

Лезвие врезалось в шею Вележской и прошло насквозь, как сквозь масло. Голова отделилась от тела и покатилась по черным камням, оставляя извилистый кровавый след. Через мгновение тело Ирины покачнулось и рухнуло вперед.

Это не было убийством. Это была казнь. Милосердная, быстрая, но все равно казнь.

Свят стоял над обезглавленным трупом, тяжело дыша. Меч в его руке все еще светился золотом, с лезвия капала кровь. Он смотрел вниз, на то, что осталось от девушки, которую любил, и плакал.

А затем он получил третью Руну.

Левая рука Свята вспыхнула ослепительным светом. Золотое сияние било из-под кожи с такой силой, что он выронил меч и схватился за запястье. Крик боли вырвался из его горла — даже сквозь защитное поле было видно, как широко раскрылся его рот.

Третья руна выжигала себя на его коже. Турисаз — та самая руна, которую получила Вележская, убив Любена. Руна силы и разрушения, руна воинов и палачей. Но процесс шел неправильно. Что-то было не так.

Обычно получение руны занимало несколько секунд. Но Свят корчился от боли гораздо дольше. Золотые линии проступали на коже медленно, мучительно медленно, словно Свят сопротивлялся изо всех сил. Словно не хотел принимать дар Единого.

Он упал на колени рядом с телом Ирины. Его спина выгибалась дугой, руки царапали воздух. Изо груди рвались не крики — вой. Первобытный, животный вой существа, испытывающего невыносимую боль.

Но боль была не только физической. Я чувствовал, как меняется его разум. Как рушится все, во что он верил. Свят убил любимую девушку. И теперь расплачивался — руна выжигала не только знак на коже, но и душу изнутри.

Наконец, по прошествии вечности, сияние начало угасать. Последние золотые искры вплавились в кожу, сформировав четкий рисунок третьей руны. Свят рухнул на арену, тяжело дыша. Несколько секунд он лежал неподвижно, и я уже начал думать, что он мертв.