— Да начнется бой! — громко произнес Гдовский и начал называть имена первых десяти соперников.

Все было предсказуемо — наставник ставил сильных против слабых, методично отсеивая тех, кто не имел шансов дойти до конца Игр. Фамилии некоторых парней и девчонок не говорили мне ни о чем, они были настолько безлики, что я не запомнил их. Пушечное мясо. Их трупами будут устланы ступени, по которым более талантливые товарищи будут подниматься к призрачной вершине. Вершине, которую, возможно, никому из нас не суждено достичь.

Названные кадеты начали расходиться по аренам. Сильные шли уверенно, предвкушая легкую победу. Слабые брели как во сне, уже смирившись с неизбежным. Арии заняли места на аренах, и над ними загорелись мерцающие неоновым светом купола, надежно отрезав сражающихся от внешнего мира.

Внутри защитных полей вспыхнули золотом клинки, и бой начался.

В отличие от сражений в Крепости, на площадке царила тишина. Никто не болел за друзей, не подбадривал их криками, не свистел и не улюлюкал. Мы стояли как каменные изваяния, наблюдая за тем, как наши товарищи убивают друг друга. Сражались свои против своих.

Первый купол погас через несколько секунд — один парень молниеносно пробил грудь другому, не дав ему сделать выпад. Быстро, эффективно, без лишней жестокости. Чистое убийство. Достойное обоих.

На второй арене бой затягивался — два однорунника кружили друг вокруг друга, нанося неглубокие порезы. Они были почти равны по силе, и исход сражения решала не мощь рун, а мастерство и удача.

Третья арена превратилась в бойню — опытный боец методично разделывал противника, отсекая сначала пальцы, затем кисти, а потом предплечья. Жертва кричала, но сквозь защитное поле звуки не проникали, и мы видели только раскрытый в беззвучном вопле рот.

Я отвернулся, не в силах больше смотреть. Но полностью отгородиться от реальности было невозможно — запах крови уже начал распространяться по площадке, смешиваясь с дымом факелов и потом, воняющим нашим страхом.

Рунные поля гасли одно за другим. Победители, шатаясь от усталости и кровопотери, выходили из кругов. Трое сами отнесли тела убитых к погребальному костру, двое получили ранения и стояли, тяжело опираясь на мечи.

Безруни подхватывали трупы и укладывали их на пропитанные маслом доски. Тела ложились рядами — юноши и девушки, еще вчера полные жизни и надежд, сегодня превратившиеся в топливо для погребального огня.

И все повторилось. Снова. Снова. И снова.

Целительница металась между ранеными, которые не получили заветную вторую руну, пытаясь остановить кровотечения и излечить самые опасные раны. Руны на ее запястье вспыхивали снова и снова, но я видел, как быстро она устает. Пот градом струился по ее юному лицу, а руки дрожали все сильнее. Большинству она помогала сразу, но некоторые были обречены на более длительное выздоровление — слишком глубокие раны, слишком много потерянной крови.

Гдовский наблюдал за всем этим с каменным лицом. Ни единый мускул не дрогнул, когда один из раненых упал прямо у его ног, истекая кровью из рассеченной груди. Наставник просто переступил через парня и объявил следующую десятку.

К тому моменту, когда на арены вышел шестой десяток кадетов, на погребальном костре лежало больше двадцати тел. Воздух стал густым от запаха смерти, и некоторых начало подташнивать. Но никто не смел покинуть отбор до его завершения — это означало бы дезертирство и немедленную казнь.

Ростовский тронул меня за локоть. Повернувшись, я встретил его многозначительный взгляд. Он кивнул в сторону Вележской, стоявшей в нескольких шагах от нас. Я понял без слов — пора.

Мы со Святом и Юрием переместились к Ирине, окружив ее с трех сторон. Она стояла с прямой спиной, наблюдая за очередным поединком, но ее плечи заметно напряглись. Остальные кадеты были слишком поглощены зрелищем боев, чтобы обращать на нас внимание. Идеальный момент для запланированного разговора.

— Объяснись, — тихо сказал я, встав у Ирины за спиной.

Мой голос прозвучал хрипло — горло пересохло от напряжения. Вележская даже не обернулась, продолжив смотреть на арены, где как раз пал очередной однорунник.

— В любви? — переспросила она с нарочитым сарказмом. — Прости, Олег, но ты не в моем вкусе. Я предпочитаю более эмоциональных парней.

Я стиснул зубы, сдерживая гнев. Сейчас не время для словесных игр.

— Как ты получила третью руну? — мой голос стал жестче. — Убийства одного однорунника для этого недостаточно!

— Ночей не спала, на Тварей охотилась! — продолжила издеваться она, но в голосе проскользнула нервная нотка. — Знаешь, как красиво они светятся неоном в лунном свете? Особенно когда кишки наружу выпускаешь⁈

— Как ты могла… — тихо произнес Свят, и боль в его голосе прозвучала настолько явно, что Вележская наконец повернулась к нам.

Вся напускная веселость слетела с нее как маска. Лицо Ирины стало серьезным, почти печальным. В темных глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, но лишь на мгновение.

— А чем я отличаюсь от вас? — воскликнула она, и ее голос дрогнул от едва сдерживаемых эмоций. — Тем, что убиваю, презрев правила? По собственному выбору? Убиваю так, как хочу, а не так, как приказывают?

Она обвела нас горящим взглядом, и я увидел в ее глазах не безумие убийцы, а что-то другое. Отчаяние? Одиночество? Страх? Усталость?

— Вы все такие правильные, такие благородные, такие чистые! — продолжила Вележская с горькой усмешкой. — Даже дрочите только в душе! А убиваете только на арене, только по приказу, только тех, кого велят! И думаете, это делает вас лучше меня?

Она рассмеялась — резко и надрывно. Ее гортанный смех был похож на лай.

— Посмотрите вокруг! — Ирина указала рукой на арены, где продолжалась бойня. — Мы все убийцы! Каждый из нас! Разница только в том, что вы прячетесь за правилами и приказами, а я хотя бы честна перед собой!

— Ты убила Онежскую и Ямпольского, — сказал Ростовский, и его голос был холоден как лед. — Зарезала их как свиней!

— И что? — Вележская вздернула подбородок. — Они были слабыми. Они все равно бы умерли — если не от моей руки, то на арене. Я просто ускорила неизбежное!

— Они были нашими товарищами! — не выдержал Свят.

— Товарищами? — Ирина посмотрела на него с жалостью. — Святик! Мой милый, наивный Святик. Здесь нет товарищей. Здесь есть только жертвы и палачи. И единственный выбор — кем из них стать!

Я молчал, наблюдая за ней. Слова были не важны — оправдания убийцы, не более. Но во многом Вележская была права. Она не была безумной. Она была сломленной. Как все мы, только по-своему.

На аренах продолжал работать конвейер смерти. Красивые девушки, с каждой из которых я с удовольствием провел бы ночь, умирали на черных камнях. Сильные парни, с каждым из которых я с удовольствием выпил бы крепкого пива, отдавали души Единому. И это было нормально. Это было в рамках правил Игр Ариев.

Я закрыл глаза, пытаясь отгородиться от окружающего кошмара. Перед внутренним взором возник образ Лады — ее озорная улыбка, искрящиеся глаза, мягкие губы. Где она сейчас? Жива ли?

Я почувствовал себя последним дураком, потому что в Крепости сознательно не искал ее в толпе. А все проклятое чувство вины за наш с Вележской животный секс! Только сейчас я понял, что, возможно, больше не увижу Ладу. Она тоже сражается где-то на арене, тоже проходит через этот ад. И я ничем не могу ей помочь.

Оставалось лишь молиться Единому, чтобы девчонка осталась жива. Хотя после всего увиденного я начинал сомневаться, слышит ли Единый наши молитвы. Или ему просто плевать.

— Довольно! — голос материализовавшегося рядом Гдовского прервал ядовитый монолог Вележской. — Встать в строй!

Мы мгновенно заняли свои места в шеренгах. Инстинкты, вбитые недельными тренировками, опередили сомнения. Очередная партия ариев завершила бои, и безруни отмывали камни арен от крови.

Взгляд наставника скользнул по нашим лицам и остановился. Я знал, на кого он смотрит, даже не поворачивая головы. На Ирину Вележскую.