— Простым смертным вход заказан? — с показной иронией спросил Тверской, но горечь в его голосе была очевидной.

— Да, Тульский хочет собраться в узком составе, — Ростовский даже не взглянул на него, продолжая смотреть мне в глаза в ожидании ответа.

— Не очень-то и хотелось, — Свят изобразил кривую усмешку, пожал плечами и отвернулся.

Но через связь мы с Юрием чувствовали правду — хотелось ему очень. После месяцев совместных тренировок, после кровного братства, после всего, через что мы прошли вместе, его отстранение от важных решений било по самолюбию. Он чувствовал себя лишним, недостойным, второсортным.

Ростовский, видимо, тоже это почувствовал, потому что попытался сгладить ситуацию в своей обычной грубоватой манере.

— Вялтой пока займись, — поддел он Свята. — Глядишь, пока мы тут судьбы мира решаем, ты судьбу своего уда определишь. Мы тебе потом расскажем о скучной встрече дюжины потных парней, а ты нам — о том, сколько раз…

— Да пошел ты! — резко прервал его Свят.

Он развернулся и быстрым шагом двинулся к выходу из Крепости. Спина была напряжена, кулаки сжаты — каждый его решительный шаг кричал об обиде и разочаровании. Через связь я чувствовал бурю эмоций — гнев, боль, ощущение предательства. Мы стали для него новой семьей после потери Вележской, а теперь эта семья отталкивала его.

— Зачем ты так? — спросил я Ростовского, глядя вслед удаляющемуся другу.

— Чтобы наше расставание выглядело естественно, — пожал плечами Юрий, но я видел в его глазах сожаление. — Если все узнают о нашем союзе, нас будут воспринимать как единую угрозу. А так — просто командир с сильным бойцом идут на важную встречу. Ничего необычного.

Логика была железной, но от этого не становилось легче. Свят страдал, и мы чувствовали его боль как свою собственную — тупую, ноющую, разъедающую изнутри.

— Ты даже в душ не сходишь? — спросил я, покосившись на кровавый след, который его ладонь оставила на моем плече. — Явишься на совет весь в крови?

— Потом, — отмахнулся Ростовский. — В душ не пойдет никто. Каждый продемонстрирует друг, что только что убил человека и готов убить снова. Психологическое давление, Олег. На таких встречах важна каждая деталь, создающая нужный образ. Идем, нас ждут.

Мы двинулись к лесу неспешным шагом. Ночь была темной — луна скрывалась за плотными тучами, и только редкие звезды пробивались сквозь разрывы в облачном покрове. Деревья вокруг тропы стояли как молчаливые часовые, их голые ветви покачивались на ветру, создавая тихий шелест, похожий на шепот.

Лес казался живым. Не в метафорическом смысле — в самом прямом. Я чувствовал взгляды невидимых наблюдателей, слышал шорохи, приглушенные рыки и топот. Твари низких рангов следили за нами из укрытий, но не нападали — чувствовали нашу силу и не рисковали. Мы с ними поменялись местами и стали опасными хищниками.

На поляну мы пришли последними — сознательно. Силу на перемещение мы не тратили, потому что не знали, чем эта встреча может закончиться. В худшем случае — дракой за лидерство, где каждая крупица рунной энергии будет на счету.

Остальные уже ждали, и встретили нас недовольными возгласами. Одиннадцать командиров расположились полукругом на поваленных стволах и камнях. Ростовский оказался прав: как и он, никто не потрудился смыть кровь после боя. В неровном свете нескольких факелов, воткнутых в землю, их лица казались оранжево-красными масками из кошмарного сна.

Ростовский демонстративно медленно подошел к свободному месту и уселся на корточки слева от всех, показывая, что не претендует на центральную позицию. Я остановился на шаг позади него — достаточно близко, чтобы показать принадлежность к седьмой команде, но достаточно далеко, чтобы не казаться его тенью. С этой позиции я мог видеть всех присутствующих.

Ярослав Тульский холодно кивнул нам и вышел в центр поляны. При свете факелов его худощавая фигура отбрасывала длинную тень, которая колебалась и извивалась, словно живое существо. На его запястье ярко мерцали пять рун — явная демонстрация силы для всех сомневающихся.

Зрелище было преисполнено мрачного символизма: тринадцать окровавленных парней, еще не отошедших от выигранных сражений, собрались в лесу как участники древнего ритуала. Наверное, в незапамятные времена Единый также собирал апостольных князей после одержанных побед. Они были такими же молодыми, такими же жестокими, и так же готовыми на все ради власти.

— Собрал вас, чтобы обсудить предстоящее объединение команд, — начал Тульский без предисловий. — У меня есть предложения, которые помогут нам всем выжить и сохранить порядок.

Он говорил размеренно, четко выговаривая каждое слово. Профессиональная дикция выдавала годы обучения у лучших риторов княжества. Каждая пауза была рассчитана, каждый жест — отрепетирован. Это был не спонтанный порыв, а тщательно подготовленное выступление человека, привыкшего, что его слушают и подчиняются.

— Первое — полный запрет на любые стычки, сражения и ссоры между командами до момента объединения. Мы и так потеряли слишком многих. Нет смысла истреблять друг друга, когда через неделю нам предстоит стать одной командой.

По кругу прокатился одобрительный ропот. Это было разумное предложение — никто не хотел рисковать жизнью в бессмысленных стычках.

— Второе — нарушение этого запрета карается смертью после объединения, — продолжил Ярослав, и его голос стал жестче. — Коллективной казнью. Все оставшиеся командиры выносят приговор, все участвуют в исполнении. Чтобы никто потом не мог заявить о непричастности.

Атмосфера на поляне изменилась. Предложение было жестоким, но в нем была железная логика. Коллективная ответственность — лучшая гарантия соблюдения договора.

— Третье — в финальном отборе каждый командир должен оставить в своей команде только самых сильных. Слабаков гнобим в глазах наставников, пусть умирают на аренах. Нет смысла тащить обузу на второй этап.

— Так всегда было, — тихо произнесла Млада Яросская. — И так будет всегда. Сильные выживают, слабые умирают. Закон природы.

— И последнее, самое важное, — Тульский выдержал драматическую паузу. — Нужно заранее выбрать командира объединенной команды Крепости. Сейчас, здесь, до того, как начнется борьба за власть и междоусобицы. Потому что потом будет поздно — сначала мы перережем глотки друг другу глотки, а затем другие Крепости — нам.

Вот оно. Истинная причина сбора. Все предыдущие пункты были лишь прелюдией к главному — борьбе за абсолютную власть над объединенной командой. Очевидно, что для Тульского это был ключевой момент, остальное особой роли не играло.

Тишина, повисшая после его слов, была красноречивее любых возражений. Каждый командир пришел сюда со своими амбициями, своими планами на власть. И теперь Тульский предлагал им добровольно отказаться от притязаний в его пользу — потому что именно себя он видел единственным достойным кандидатом.

Я почувствовал через связь нарастающее возмущение Ростовского. Его мышцы напряглись, рука инстинктивно потянулась к рукояти меча. Он тоже метил на место лидера и не собирался так просто уступать. Эмоции Юрия бурлили — гнев, разочарование, ощущение, что его недооценивают. Он был уверен, что заслуживает власти не меньше Тульского, может, даже больше. В конце концов, именно он сумел поднять нашу команду с предпоследнего места на четвертое.

Я мягко положил руку ему на плечо, передавая через прикосновение успокаивающий импульс.

— Не сейчас! — шепнул я, наклонившись вперед. — Дай им выговориться. Все решится в Крепости!

Первой не выдержала и встала Млада — командир девятой команды. Она была не особо красивой, но рослой и мускулистой девицей с длинными рыжими волосами и россыпью веснушек на широком лице. Она поднялась со своего места медленно, демонстративно. Каждое движение излучало вызов.

— Полагаю, что можно сразу перейти к обсуждению четвертого пункта, — с нескрываемой иронией сказала она, глядя Тульскому прямо в глаза. — Остальное — мишура. Давай, Ярослав, начинай рассказывать, какой ты замечательный, умный и сильный, а мы послушаем! Может, даже поаплодируем, если очень попросишь!