Гдовский активировал руны, и воздух вокруг него задрожал. Они вспыхнули ярким золотом, и я почувствовал давление его ауры — тяжелое, почти физическое.

— Керженский рассказывал вам о важности адаптации. О необходимости мгновенно менять тактику в случае необходимости. Но вы его не слушали! Надеюсь, что вы мечтали о подвигах и славе, а не о том, как затащить в постель очередную девчонку или парня!

Дождь усилился и перерос в настоящий ливень. Струи воды били по лицам с такой силой, что приходилось щуриться. Плац превратился в месиво — наши ноги утопали в жидкой глине по щиколотку. Мы стояли в грязи, продрогшие до костей, но никто не смел пошевелиться.

— Страх! — Гдовский выплюнул это слово как ругательство. — Вот ваш главный враг! Не Твари, не соперники на аренах, а ваш собственный, парализующий, всепоглощающий страх! Страх, который превращает воинов в трусливых крыс, готовых бежать при первой опасности! Вы боитесь умереть, боитесь боли, боитесь проиграть! И этот страх делает вас слабыми!

Он повернулся к Ростовскому. Юрий стоял, вытянувшись в струнку, но его руки мелко дрожали. Вряд ли от холода.

— Командир, который паникует при первой же неудаче, обрекает команду на смерть! Запомни это, если хочешь дожить до конца Игр! А ты паниковал, Ростовский! Орал как резаный поросенок вместо того, чтобы взять ситуацию под контроль!

Юрий побледнел, но промолчал. Его челюсти были стиснуты так сильно, что на скулах вспухли желваки.

— Псковский! — рявкнул Гдовский. — Твои действия были эффективны, но недопустимы! Ты нарушил приказ, поставил под угрозу всю операцию! Что, если бы промахнулся? Если бы Тварь успела отреагировать?

— Я был уверен в успехе, — ответил я, стараясь говорить ровно.

— Уверен⁈ — Гдовский рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Самоуверенность убила больше ариев, чем все Твари вместе взятые! Ты рисковал не только собой, но и жизнью товарищей!

Он снова обвел нас тяжелы взглядом. В его глазах я увидел усталость — глубокую, застарелую усталость человека, который слишком много раз видел, как гибнут молодые парни и девчонки. Усталость, трансформировавшуюся в равнодушие.

— План — это основа, но не догма! Учитесь думать, анализировать, принимать решения в условиях хаоса! Следующая охота может стать для вас последней, если не усвоите этот урок! И поверьте — я не буду оплакивать идиотов, которые сдохли из-за собственной тупости!

Гдовский махнул рукой, отпуская нас.

— Приведите себя в порядок — через час встречаемся в Крепости! Опоздавших ждет поединок со мной лично!

Кадеты начали расходиться, шлепая по лужам. Грязь чавкала под ногами, затягивая сандалии. Кто-то поскользнулся и упал лицом в жидкую глину под дружный хохот товарищей — даже в этом аду находилось место для грубого юмора. Я направился было к палатке, но передумал и бросился за Гдовским. Догнал его у крепостного рва — глубокой канавы, наполненной мутной дождевой водой.

— Наставник, постойте!

— Чего тебе, Псковский? — спросил он, не оборачиваясь.

— Зачем все это? — слова вырвались сами собой, годы воспитания и субординация полетели к чертям. — Зачем эти сражения с Тварями, в которых пацаны и девчонки гибнут почем зря? Какая тактика, какая стратегия? Вы совершенно правы — мы боимся Тварей, боимся до жути, и потому не можем сражаться эффективно! Мы дети, которых бросили в кровавую мясорубку! Нам нет и двадцати!

Я практически кричал, не в силах сдержать накопившуюся злость — горькие слова рвались из горла помимо моей.

— Уж лучше просто головы рубить — сначала Тварям, потом самым слабым ариям, а затем — по жребию! По крайней мере, это было бы честно! Без показухи с планами, тактикой и стратегией!

Гдовский медленно повернулся. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Или это лишь показалось мне в тусклом свете умирающего дня?

— Твари превратят таких мамкиных воинов в гуляш при первом же Прорыве, — спокойно возразил он.

Его голос звучал устало, словно он повторял эти слова сотни раз разным поколениям кадетов. Наставник отвел взгляд от моего лица и посмотрел на заходящее за тучи солнце. Багровый диск едва пробивался сквозь пелену рваных серых туч, окрашивая капли на его лице в цвет крови.

— Чтобы получить правильный ответ, нужно задать правильный вопрос, — Гдовский криво улыбнулся. — А чтобы задать правильный вопрос, нужно знать ответ. Парадокс, не правда ли? Так ответь на свой вопрос самостоятельно!

— Преодоление страха? — выкрикнул я, и мой голос сорвался на крик. — В этом смысл помимо набора рун?

— Именно так! — Гдовский кивнул.

— Что толку, если Тварь сильнее меня в три раза?

— Но ты же преодолел страх и убил ее⁈ Вопреки всей логике, вопреки расчетам! Четырехрунник против Твари восьмого ранга — на бумаге у тебя не было шансов!

— Это случайность! Везение! В следующий раз…

— В следующий раз ты будешь опытнее, — перебил Гдовский. — Олег, когда откроется Прорыв, никто не будет подбирать тебе соперников по рангу и количеству. Там будет настоящий хаос — Твари всех уровней, паника, безруни, мечущиеся в ужасе. И выживут только те арии, которые научились контролировать страх. Кто сможет смотреть смерти в лицо и не обоссаться от ужаса.

— Значит, будут еще сражения с Тварями?

— Конечно, — Гдовский пожал плечами. — Это неотъемлемая часть подготовки. Лучше потерять девять из десяти здесь, на Полигоне, чем всех — в Прорывах.

Я стиснул кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. По коже потекла горячая кровь, смешиваясь с дождевой водой.

— Расслабься, Олег, — неожиданно мягко сказал наставник и положил тяжелую руку мне на плечо. — Вы получаете здесь бесценный опыт. Сражений, построения отношений, создания и разрушения союзов — занимаетесь всем тем, что будете делать в белокаменных палатах, на дуэльных аренах и в Прорывах. То, что в обычной жизни растягивается на годы, здесь происходит за месяц. Концентрат жизни. Квинтэссенция опыта. Да, горькая, да, с привкусом крови — но бесценная.

Он крепко сжал мое плечо, притянул к себе и слегка приобнял.

— Возьми себя в руки, кадет, — тихо произнес наставник. — Поверь мне, все через это проходили. Не ты первый, не ты последний. Не сомневаются только маньяки и психопаты!

Гдовский похлопал меня по спине, отстранился и, посмотрев на прощанье в глаза, ушел в Крепость.

Следующий час я просидел на деревянной ограде, глядя на лес. Дождь постепенно стихал, превращаясь в мелкую морось. С листьев срывались тяжелые капли, падая на землю с глухим стуком, и отсчитывали последние минуты перед очередным актом кровавой пьесы. Закатное солнце все же пробилось сквозь тучи, заливая деревья кроваво-красным светом. Стволы сосен казались обагренными кровью, а тени между ними — бездонными провалами в преисподнюю.

Желание сбежать с этих проклятых Игр было почти физическим. Оно скручивало внутренности, заставляло сердце биться чаще. Я представлял, как встаю и иду в лес. Шаг за шагом удаляюсь от лагеря, от Крепости, от всего этого безумия.

Где-то там, за деревьями, есть нормальный мир. Мир, где восемнадцатилетние безруни учатся в университетах, занимаются спортом, ходят в кино, влюбляются и строят планы на будущее. В их жизни нет арен и ежедневных погребальных костров.

Просто встать и уйти в лес. Исчезнуть, раствориться, забыть обо всем этом кошмаре. Но я знал — за дезертирство полагается смерть. Медленная и мучительная, на глазах у всех кадетов.

Протрубил сигнальный горн. Низкий, вибрирующий звук прокатился по лагерю, заставляя сердце сжаться. Зов смерти. Приглашение на очередную бойню. Крепость ждала нас, словно ненасытная утроба огромной Твари.

Общий зал гудел как растревоженный улей. Сотни кадетов заполняли пространство между древними колоннами, создавая непрерывный поток шума. Голоса сливались в неразборчивый гул, в котором тонули отдельные слова и фразы. Факелы на стенах чадили из-за мороси и света почти не давали. Пахло потом, страхом, влажной одеждой и обреченностью.