— Командуй! — коротко приказал наставник Ростовскому и растворился в пелене дождя, активировав руну перемещения.
— На завтрак! Бегом! Марш! — скомандовал Юрий и первым ломанулся в общую палатку.
Мы побежали следом, шлепая по лужам и скользя в грязи. Дождь усилился, превратившись в настоящий потоп. Вода лилась с неба сплошной стеной, ограничивая видимость несколькими метрами.
В общей палатке было сухо и относительно тепло. Пар поднимался от мокрой одежды десятков кадетов, создавая густой туман под брезентовым потолком. Пахло сыростью, потом и простой едой — овсяной кашей, черным хлебом и вареным мясом.
Я быстро проглотил свою порцию, не почувствовав вкуса, и побежал в Крепость. После вчерашнего аппетит пропал начисто, но тело требовало энергии. Особенно с учетом предстоящих испытаний — что бы ни готовил нам Керженский, легко точно не будет.
Общий зал Крепости казался полупустым. Массивные каменные колонны, покрытые древними рунами, все также терялись в полутьме высоких сводов. Факелы на стенах как и раньше освещали выцветшие гобелены, изображающие сцены из легендарного прошлого — битвы ариев с Тварями, появление первых рунников и основание Империи.
Вот только дубовые скамьи, способные вместить сотни человек, теперь были заняты лишь наполовину. Пустые места зияли как выбитые зубы, напоминая о тех, кто уже не вернется домой. Казалось, что я принял здесь свой первый бой с Тварью еще вчера, а на самом деле прошел целый месяц — месяц крови, боли и потерь.
Как обычно, мы сгруппировались по командам. Ладу я нашел сразу — она сидела с кадетами своей команды в дальнем углу зала. Жива! На ее запястье мерцали две руны — Феху и Уруз. У меня отлегло от сердца, словно невидимая рука разжала стальные тиски.
Лада выглядела иначе. Исчезла та беззаботная веселость, которая привлекла меня при первой встрече. Лицо стало жестче, скулы заострились, а в глазах появилась настороженность. Даже сидела она по-другому — спина напряжена, рука лежит на рукояти меча, готовая выхватить оружие при первой опасности.
Наши взгляды встретились. На мгновение мир вокруг перестал для меня существовать — остались только мы двое, разделенные десятками метров и пропастью непонимания. В ее серых глазах мелькнула тень былого тепла, а затем она отвернулась, демонстративно начав разговор с соседкой.
Больно. Даже сейчас, после всего произошедшего, ее холодность ранила сильнее любого меча. Если бы она не прикончила одного из троих насильников, от которых я ее спас, то вторую руну не получила бы. Игра случая и насмешка судьбы — я спас ее, чтобы она могла убивать дальше. Чтобы могла получать руны, теряя человечность с каждой новой смертью. Как и я сам.
«Нашими судьбами правит именно он, его величество случай», — говаривал мой отец. Он любил повторять эту фразу, особенно после очередной неудачи в делах княжества. А наставник, Иван Петрович, добавлял с усмешкой после каждой тренировки, когда я в очередной же раз оказывался на матах: «Случай не всесилен, мальчик. Даже у безруня есть шанс победить десятирунника. Ничтожный, один на миллион, но есть. Вопрос лишь в том, готов ли ты попотеть ради этого единственного шанса».
Тяжелые двери зала распахнулись, прервав мои размышления. В зал вошел щеголеватого вида мужчина.
Первое, что бросилось в глаза — его костюм. Темно-зеленый, явно дорогой, сшитый по последней столичной моде. Отливающий серебром и приталенный, он прекрасно гармонировал с узкими черными брюками и начищенными до зеркального блеска коричневыми туфлями. На фоне наших потрепанных одежд франт выглядел как ворон среди голубей.
Седеющие волосы были аккуратно зачесаны назад и пропитаны дорогим маслом — я чувствовал его аромат даже на расстоянии. Лицо тщательно выбрито, на щеках играет здоровый румянец. Прямая осанка, уверенная походка, легкая полуулыбка на губах — типичный столичный щеголь. Вот только руны на его запястье ясно свидетельствовали, что он прошел школу Игр.
Приглядевшись к профессору внимательнее, я заметил странности. Его левый глаз подергивался в нервном тике. Пальцы правой руки постоянно двигались, словно перебирая невидимые четки. А улыбка… В ней было что-то неправильное — слишком широкая, обнажающая чуть больше зубов, чем следовало бы.
Керженский стоял в центре зала, неторопливо оглядывая нас. Его взгляд скользил по нашим лицам, задерживаясь на каждом на долю секунды. Когда он посмотрел на меня, я почувствовал покалывание в затылке — словно кто-то пытался заглянуть в мой разум.
— Добрый день, хорошие мои! — мягко и манерно сказал профессор, и его голос оказался неожиданно высоким, почти женским.
Мы со Святом переглянулись, едва сдержав улыбки. Это обращение не вязалось с окружающей обстановкой — залом, где еще недавно лилась кровь, с нами — убийцами, прошедшими через ад отборов. «Хорошие мои» — так бабушки называют внуков, а не преподаватели военного дела — закаленных убийствами ариев. Да еще эта салонная манерность…
Кадет Звенигородский, сидевший в первом ряду, повел себя менее сдержанно. Он хохотнул в голос — громко, раскатисто, с юношеской беспечностью. Смех эхом прокатился по залу, и несколько человек невольно улыбнулись.
Керженский не изменился в лице. Он поднял левую руку, и двенадцать рун на его запястье вспыхнули ослепительным светом.
В следующее мгновение невидимая сила сорвала Звенигородского с лавки. Его тело взмыло в воздух, словно подхваченное ураганным ветром. Парень даже вскрикнуть не успел — рот раскрылся в беззвучном вопле, глаза расширились от ужаса. Сила швырнула его через весь зал и припечатала спиной к стене.
Древний гобелен смягчил удар, но ткань не выдержала — многовековой шедевр сполз на пол вместе с Звенигородским. Он дернулся, оперся на руки, встал на четвереньки, а затем с трудом поднялся на ноги, покачиваясь и морщась от боли. Из его носа текла кровь, заливая подбородок и грудь.
— Вы избрали неправильную тактику поведения, хороший мой! — так же мягко заметил Керженский, опершись на трибуну. Его голос не изменился ни на пол-тона — он звучал все так же ласково, почти нежно. — Если вы выберете ошибочную стратегию, то я буду вынужден распрощаться с вами навсегда!
В зале воцарилась абсолютная тишина. О том, как именно пройдет прощание, никто не сомневался — Керженский убьет нарушителя спокойствия без малейших колебаний. И никто ему слова не скажет — двенадцатирунник может сделать с кадетами все, что пожелает.
Звенигородский, все еще пошатываясь, поклонился — насколько позволяли травмы. Из его горла вырвался хриплый звук, который при желании можно было принять за извинение. Затем он, прихрамывая, вернулся на свое место. Левая рука висела плетью, а правой он зажимал разбитый нос, пытаясь остановить кровь.
— Итак, тема нашего сегодняшнего занятия — стратегия и тактика боя, — Керженский посмотрел поверх наших голов на разорванный гобелен. — Мы рассмотрим два важных для вас аспекта: бой с Тварями и бой с ариями — оба они пригодятся вам уже в ближайшее время.
Профессор отошел от трибуны и начал расхаживать по залу. Походка у него была странная — слишком плавная, текучая, словно он не шел, а скользил над полом. При каждом шаге полы его пиджака развевались, открывая нашим взорам шелковую подкладку кроваво-красного цвета.
— Начнем с азов, — Керженский остановился и повернулся к нам. — Что есть бой? Не спешите отвечать, хорошие мои. Подумайте. Бой — это не просто столкновение двух или более противников. Бой — это искусство. Наука. Философия, если хотите.
Он поднял руку, и на экране за его спиной появилось изображение двух полупрозрачных фигур воинов, застывших в боевых стойках.
— Большинство из вас думает, что бой — это скорость, техника и количество рун. Чушь! — голос Керженского внезапно стал жестким, потеряв всю свою манерность. — Я видел, как пятирунники убивали десятирунников. Видел, как подростки побеждали матерых бойцов. Знаете, почему им это удавалось? Потому что у них был план!
