Время замедлилось. Я сделал шаг в сторону леса и активировал Турисаз для пространственного перемещения. Реальность смазалась, превратившись в калейдоскоп красок. Желудок скрутило знакомым ощущением невесомости — словно падаешь в бездонную пропасть. В следующий миг я материализовался в спасительной темноте леса, в десятке метров от лагеря. Дезориентация длилась долю секунды — тело уже привыкло к скачкам.
Лес встретил тишиной. Обычные ночные звуки стихли, словно природа затаила дыхание. Осторожности ради я держал ладонь на рукояти меча, готовый выхватить клинок при первой же опасности, но желание увидеть Ладу было сильнее страха. Я побежал к ручью — месту нашей первой встречи.
Лес расступался нехотя, цепляясь ветвями за одежду. Ноги сами несли по знакомой тропе. Сколько раз я проделывал этот путь? Десять? Двадцать? Каждый камень, каждый корень были знакомы. Я нашел бы дорогу к ручью даже с закрытыми глазами в полной темноте.
Ручей встретил меня тихим журчанием. Вода бежала по камням, отражая свет звезд, пробившийся сквозь густые кроны высоких деревьев. Место выглядело мирным, почти идиллическим. Трудно было поверить, что всего в нескольких километрах отсюда сотни ариев тренировались днями и ночами, чтобы убивать друг друга.
Я сел на знакомый валун. Время тянулось мучительно медленно. Каждый шорох заставлял вздрагивать, каждая тень казалась человеческой фигурой. Минута проходила за минутой, а Лада не появлялась.
Меня начали грызть сомнения. А что, если она не придет? Что, если окончательно разочаровалась во мне и не желает видеть? Нет. Нужно ждать. Она появится — я чувствовал это. Связь между нами была слишком сильной, чтобы оборваться так просто.
И Лада пришла.
Я услышал ее легкие шаги задолго до приближения. Волховская кралась по ночному лесу. Мягкая поступь, осторожная — она боялась попасть в засаду. Умная девочка. Умная и отчаянная.
Она появилась из темноты бесшумно, как лесной дух. Невольно я залюбовался грацией ее движений, мягкой текучестью жестов и гордой посадкой головы. Сердце пропустило удар.
— Лада…
Имя сорвалось с губ само собой. В нем было все — тоска, надежда и мольба.
Она остановилась в нескольких шагах, не приближаясь. Капюшон скрывал лицо, но я чувствовал ее взгляд — тяжелый, оценивающий. Нас разделяло всего несколько метров, но это расстояние казалось непреодолимой пропастью.
— Я поняла, что сегодня ты придешь, — тихо сказала она. — Почувствовала…
Ее голос звучал устало, почти безразлично. Это пугало даже больше, чем гнев или презрение. Безразличие означало, что в мыслях она со мной уже простилась.
— Я должен был тебя увидеть. Поговорить. Объяснить…
— О чем говорить? — в голосе Лады появились нотки горечи. — О том, как ты манипулировал кадетами? Как превратил чужую смерть в инструмент для достижения своих целей? Как хладнокровно отдавал приказы убивать и убивал своей рукой?
Слова били как пощечины. Каждое — правда, от которой некуда деться.
— Я спас Бориса. Дал ему шанс выжить.
Мы оба это знали, что это ложь. Я спас его не из альтруизма, а из расчета. Новый союзник, связанный долгом крови — ценное приобретение.
— Ты использовал его. Как используешь всех…
Снова правда. Жестокая, неприкрытая правда. Я использовал людей как инструменты. Свята — чтобы сохранить боевую единицу и иметь рядом товарища, которому могу доверять. Ростовского — чтобы иметь сильного союзника. А всю команду — чтобы добраться до вершины Рунной лестницы.
— Я видела твои глаза во время боя, — продолжила Лада, подходя ближе. — Видела, как ты убивал. Как рассчитывал каждый удар, каждое движение. В них не было ничего человеческого. Только холодный расчет и жажда крови.
Она остановилась в паре шагов. Теперь я видел ее лицо отчетливо. Кожа была бледной, почти прозрачной в лунном свете. На шее виднелся тонкий шрам — след от когтей Твари. Губы были плотно сжаты, а подбородок едва заметно дрожал.
— Это руны… — попытался оправдаться я.
— Нет! — она резко оборвала меня. — Не вини руны! Они только усиливают то, что уже есть внутри! Ты сам выбрал этот путь! Сам решил стать чудовищем!
Я молчал. Что я мог сказать? Что убиваю ради благой цели? Что жертвую собой ради мести? Все это были жалкие оправдания. Правда была проще и страшнее — мне нравилось убивать. Нравилось ощущать власть над жизнью и смертью.
Лада подошла еще ближе. Теперь между нами было меньше метра. Я чувствовал ее запах — свежий, с легкой горчинкой лесных трав, и голова кружилась сильнее, чем от ран, нанесенных Святом.
Я видел каждую деталь ее лица. Маленькую родинку над левой бровью. Еле заметные веснушки на носу. Серебристые искорки в радужках. Красота, от которой перехватывало дыхание.
— В твоей душе нет места любви! — с горечью сказала она.
Я открыл рот, чтобы ответить. Хотел сказать, что люблю ее. Что думаю о ней каждую минуту. Что готов на все ради нее. Что она — единственный свет в окружающей тьме.
Лада шагнула вперед и зажала мне рот ладонью. Ее прикосновение обожгло, словно раскаленное железо. Ее ладонь была горячей и немного влажной. Она наклонилась к моему уху, и я ощутил тепло ее дыхания.
— Я люблю тебя, — прошептала она.
Лада медленно убрала ладонь и поцеловала меня. Ее губы были мягкими, теплыми и солоноватыми — девчонка плакала. Поцелуй был отчаянным, полным боли и страсти одновременно. Он был прощальным — последний дар перед вечной разлукой.
У меня снесло крышу. Все мысли, сомнения, страхи — все исчезло. Остались только ощущения. Мягкость ее губ. Вкус слез. Тепло тела. Гормоны бурлили в крови, а руны пульсировали в такт сердцебиению.
Я крепко прижал к себе ее тонкий стан, чувствуя каждый изгиб тела сквозь одежду. Ладони сами скользнули по спине, пальцы зарылись в волосы. Я целовал ее с отчаянием утопающего, словно это был последний глоток воздуха в жизни.
Лада тихо застонала, и звук прошел по моим нервам электрическим разрядом. Тело отреагировало мгновенно — кровь прилила к паху, дыхание участилось, а мышцы напряглись. Но стон был не только от страсти — от боли. Я слишком сильно прижимал ее к себе.
Воспоминание о предостережении Гдовского отрезвило словно холодный душ. У меня четыре руны, а у нее одна. В пылу страсти я мог сломать ей ребра, повредить внутренние органы, раздавить как хрупкую птичку. Мысль была настолько ужасной, что я резко ослабил хватку.
Лада отстранилась, тяжело дыша. Ее глаза блестели в темноте — то ли от слез, то ли от возбуждения. Губы покраснели от жаркого поцелуя, а волосы выбились из косы, обрамляя лицо темными прядями. Она была потрясающе сексуальной!
— Я люблю тебя, Олег, — повторила она, и в голосе звучала бесконечная печаль. — Люблю, даже толком не зная. Люблю вопреки разуму, вопреки всему. Но вместе мы не будем никогда…
— Но почему⁈ — вырвалось у меня, и громкий крик разнесся по ночному лесу, вспугнув притихших птиц.
— Ты хладнокровный и расчетливый убийца, — ответила Лада.
Она покачала головой, и в лунном свете на бледных щеках блеснули слезы.
— Однажды… Однажды ты убьешь и меня. Просто потому, что я буду стоять на твоем пути. Или потому, что моя смерть принесет тебе выгоду. Ты даже не задумаешься — просто сделаешь то, что нужно!
Я хотел возразить, но слова снова застряли в горле, потому что интуиция подсказывала — она права. Если бы пришлось выбирать между Ладой и местью… Я не знал, что бы выбрал. И собственная неуверенность не на шутку испугала меня.
— Я могу измениться… — прошептал я, хотя не верил в эти слова.
— Нет, — Лада покачала головой. — Не можешь. Не захочешь. Руны для тебя важнее всего остального. Важнее собственной души. Важнее меня. Важнее любви.
Она отступила на шаг, и между нами снова возникла пропасть.
— Прощай, Олег, — сказала Лада. — Я буду молиться, чтобы ты нашел другой путь, потому что не могу идти рядом, пока ты идешь выбранной дорогой…
Она развернулась и пошла прочь. Каждый ее шаг отдавался болью в сердце. Фигура в темном плаще удалялась, растворяясь в ночи. Еще мгновение — и она исчезнет навсегда.
