Осматривает мою бледную, тонкую ногу, потом поднимает взгляд на лицо.

— Надо же, как вы изменились. Гипс вам определённо пошёл на пользу, — говорит с лёгкой усмешкой. — Прямо Золушка перед балом. Только хрустальной туфельки не хватает. Ножка ваша в порядке, кость срослась. С рукой тоже всё хорошо. Поздравляю…

Сладко улыбаюсь, не обращая внимания на сарказм. Я красилась вовсе не для него. И даже не для Бурого, который стоит сзади, скрестив руки на груди, и смотрит на меня таким взглядом, от которого у меня ёкает где-то под рёбрами.

Нет.

Я готовилась к празднику. К своему освобождению.

Мы с Танькой договорились отметить моё выздоровление в ресторане. Она столик забронировала на летней террасе с видом на Волгу.

Михаил отнёсся к этой идее настороженно.

— Ты уверена? — спросил, когда мы вышли из больницы, и я поплыла на обеих, пусть и слабых ногах. — Может, лучше домой?

— Миша, я месяц не была среди нормальных людей! Ты не в счёт, — сразу делаю оговорку. — Хочу выйти в свет, кофе попить с подругой. Поболтать без лишних ушей о нашем, о девичьем, в конце концов!

Бурый смотрел на меня долго, потом вздохнул. Этот вздох я слышала уже много раз.

Он означал, что Потапкин капитулировал, смирился с неизбежным.

— Ладно, отвезу. Карточку возьми, оплати счёт и позвони, когда надо будет домой забрать.

Дом… Милый дом… Миша уже одной ногой в браке, но надо поднажать на него как-то.

Это мы и хотим обсудить с Танькой, что-то придумать, составить план.

Подъезжаем к месту встречи. Бурый открывает дверь машины, помогает мне выбраться.

— Проводить? — спрашивает с надеждой.

— Нет, Мишенька, спасибо, сама дойду, — улыбаюсь и целую своего… будущего мужа в колючую щёку.

— Ну ты, это, не задерживайся… Я на работе буду ждать звонка. Как только освободишься, сразу набери, — через десять минут приеду, — строит оптимистичные планы на вечер Потапкин.

Эх, Миша, Миша…

Как будто ты не знаешь, что едва стоит нам с Танюхой собраться вместе, и всё начинается идти по одному месту.

Точнее, по Звезде…

Танька выбрала место не для еды, а скорее локацию для фотосессии.

Самое пафосное заведение в городе. Цены такие, что хочется пересчитать свои почки, но зато интерьер, будто вывезенный контрабандой из Милана, и открытая терраса.

Ах, эта терраса!

Плетёная мебель белого цвета, горшки с благоухающей лавандой, и лёгкая белая вуаль, которая игриво колышется на ветерке, создавая иллюзию, что ты не в провинциальном городе на Волге, а где-то на Лазурном Берегу, ждёшь своего олигарха.

Идеально для фотографий, на которых мы будем выглядеть как успешные, беззаботные и чертовски стильные женщины.

А не как две идиотки, скачущие в ночном лесу по деревьям и пытающиеся утопиться в Волге…

Поднимаюсь по лестнице на террасу, чувствуя непривычную лёгкость. Ура! Я иду, а не скачу! Это опьяняет сильнее любого шампанского.

Ищу глазами Таньку. Вот она. Сидит за столиком у перил, копается в телефоне.

Летнее платье бирюзового цвета держится на одном плече, демонстрируя ровный загар. Чёлка почти отросла, скрытая новой стрижкой. Волосы уложены в идеальные, блестящие волны на одну сторону. Глаза скрывают большие дымчатые очки, губы тронуты нежным розовым блеском.

Подруга выглядит как молодая, ухоженная, слегка загадочная особа.

Внешне сама невинность и наивность. Если бы я не знала, какая чёрная, мстительная ведьма скрывается за этим гламурным фасадом.

Танька отрывается от своего занятия, оглядывает меня с ног до головы и удовлетворённо цокает языком.

— Ну вот! Жизнь у Бурого явно идёт тебе на пользу. Сияешь, Звёздочка моя! Прямо загляденье. Похоже, медведь тебя не только на руках носит, но и кормит с ложечки.

— Ага, особенно когда пытаюсь сама что-нибудь приготовить, — фыркаю, но улыбаюсь.

Мы обнимаемся, имитируя изысканные поцелуи в щёчку, стараясь не размазать тонны макияж.

Танюха светится не меньше меня, но в её сиянии есть нотки триумфа.

— Стеллочка, — начинает таинственным шёпотом, усаживаясь и поправляя платье. — У нас сегодня аттракцион неслыханной щедрости от самого Савелия Юрьевича Денисова. Муж, в качестве извинений за конфискацию транспортного средства, спонсирует наши посиделки. Просекко, устрицы, тартары — велел не мелочиться. Берём всё, что душа пожелает.

Она с торжеством достаёт из клатча и кладёт на стол золотую банковскую карту. Кусок пластика лежит на белой скатерти, как трофей, сверкая на солнце.

— Что ж, — удовлетворённо потираю руку, чувствуя, как внутри просыпается маленький, вредный демон. — Гулять так гулять!

Официант — молодой парень в идеально отутюженной белой рубашке — приносит нам второе меню. Погружаемся в изучение карты вин, десертов.

Мы не то чтобы голодны… Мы мстительны. И жаждем эпикурейских изысков за счёт обидчика.

Делаем заказ как на роту солдат: лёгкие салаты с трюфельным маслом, тартар из тунца, грибной крем-суп, и, конечно же, коронное блюдо — устрицы. Дюжину. Чтобы Савке неповадно было отбирать ключи у жены.

— Кстати, — замечает Танька, когда официант забирает меню, — волосы тебе пора красить. От корней уже здорово отросли.

— Сама знаю, — вздыхаю, машинально касаясь волос. — Думаю, какой цвет выбрать. Похоже, Бурому мой розовый как-то не очень… Всё время ворчит, что это цвет его будущей язвы желудка.

— Может, белый? Блондинкой тебе хорошо было. На ангелочка похожа.

— А может, чёрный? Брюнеткой с каре я тоже была вполне себе роковая женщина. Тёмная и опасная.

— Опасная ты в любом цвете, — смеётся подруга.

Нам приносят шампанское. Просекко, как и обещали. Бокалы тонкие, высокие. Пузырьки поднимаются бесконечной, игривой вереницей. Мы чокаемся.

— За моё освобождение! — провозглашаю тост.

— За нашу дружбу, которая сильнее любых гипсов и мужских запретов! — добавляет Танька.

Первый глоток. Пузырьки щекочут нёбо, лопаются в носу, разливаются по телу лёгкой, праздничной эйфорией.

Мы смеёмся, вспоминая наши недавние приключения: лес, шабаш, сгоревшие волосы, гипс…

Кажется, это было так давно. Будто мы пережили уже целую эпоху…

Потом приносят салаты. Они красивые, маленькие, на широких тарелках. Мы едим, болтаем, строим планы.

Я рассказываю про новые шторы и мультиварку. Танька про то, как Савка мучается на диване. Мы обе сияем от счастья и чувства власти над мужчинами.

И вот наступает звёздный момент. Официант с серьёзным, почти торжественным видом приносит блюдо со льдом.

На нём, как драгоценные камни в бархатной шкатулке, лежат открытые раковины с устрицами. Рядом — дольки лимона на маленькой отдельной тарелочке.

Вид, надо заметить, у этих моллюсков… печальный. Сопливые, серые, лежащие в лужице собственного сока.

Мой желудок, до сих пор мирно переваривавший салат, издаёт тихое, но чёткое урчание. Предупреждает, что он не готов к сомнительным экспериментам.

Танька смотрит на блюдо с таким выражением, будто ей принесли не деликатес, а пробирку с биологическим оружием.

— Фу, — произносит она. — Выглядит… не очень…

— А ты в курсе, что устрицы считаются сильным афродизиаком? — пытаюсь бодриться, хотя внутри всё сжимается.

— Давай вместе, а? — предлагает подруга, и в её голосе слышится мольба. — На счёт три.

Киваю. Храбрости во мне — ноль. Но отступать перед каким-то моллюском после всего, через что мы прошли?

Ни за что!

Наливаю в бокалы оставшееся шампанское, чтобы сразу запить морской деликатес.

Танька с отвращением выдавливает лимонный сок прямо на этих несчастных, сморщенных тварей в раковинах.

Сок шипит, вступая в реакцию.

— Раз… — считаю вслух, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Два… — добавляет Танька, закрывая глаза.

— Три!

Мы одновременно подносим раковины ко рту, закидываем головы и… всасываем.

Вернее, пытаемся проглотить то, что коварно подсунула нам наша жадность…