Ее молчание — лучший ответ.

— Ты понимаешь, что есть правила, которые запрещают это? Тебя могут отчислить. Или хотя бы выгнать. — Я сокращаю расстояние между нами, голос становится мягче, почти умоляющим. — Вилла, пожалуйста. Позволь мне помочь. Не потому что я хочу тобой управлять, а потому что мать моего ребенка не должна спать на диване в здании, где ей даже находиться нельзя после занятий.

В ее глазах появляются слезы.

— Я не хочу, чтобы ты меня жалел.

— Это не жалость. — Я медленно поднимаю руки, давая ей время отстраниться, и заключаю ее лицо в ладони. Ее кожа — мягкая, такая же, как я помню. — Это… черт, неважно, как это звучит, учитывая, как я тебя ранил. Но теперь, когда я тебя снова нашел, мне нужно тебя защитить.

— Я не могу поехать в твой дом, — шепчет она, хотя невольно тянется ко мне, прижимаясь щекой к моей ладони. — Я не могу потерять себя в особняке Короля Торна, понимаешь?

— Нет, — честно отвечаю я. — Я правда не понимаю. Это просто дом, Вилла. В нем есть настоящие кровати. Пожалуйста, воспользуйся хоть одной. — И добавляю, уже не столь честно: — Только на эту ночь. А завтра мы решим остальное.

Если бы я верил в силу скрещенных пальцев при лжи, сейчас моя рука была бы за спиной.

— Сколько там кроватей? — Она беспомощно пожимает плечами, и я понимаю, что ее трясет всю. Она не плачет, но выглядит так, будто на грани полного срыва. — У нашего ребенка будет целое крыло особняка? Я не могу… я просто… не могу на это смотреть сегодня.

Черт возьми. Это уже совсем другой уровень. Я все еще не понимаю, но, наверное, мне и не обязательно. Ей двадцать лет, и я давлю на нее всем своим присутствием.

Король Торн. Чертова моя жизнь.

— Ладно, — рычу я. — У меня есть другой вариант.

Вилла

Я смотрю в окно лимузина, пока мы возвращаемся в центр города. Все мои вещи свалены в кучу между мной и Романом, так что я даже не могу притвориться, будто еду в пентхаус компании «Текбридж Ворлдвайд» всего на одну ночь.

Либо я переезжаю в квартиру, где мы встретились, либо — в дом Романа. Он не предложил третий вариант, а у меня уже нет сил спорить с его чересчур разумными предложениями о помощи.

Да и аргумент насчет квартиры был не просто разумным. Он имел смысл. Сейчас пентхаус пустует. Нет персонала. Он буквально через дорогу от работы. И огромная кровать звучит чертовски заманчиво — отрицать это я не буду.

— Как часто ты ездишь в университет?

— А? — я оборачиваюсь к Роману.

Он пристально смотрит на меня. Телефон все это время был у него в руке — даже пока он перевозил меня из художественной студии. Каким-то образом ему удавалось одновременно управлять шофером, таскать половину моих вещей, подгонять меня и при этом отвечать на бесконечный поток сообщений.

— Ты работаешь полный день в CurateMe. Как часто у тебя еще занятия в университете?

— Сейчас я беру только один курс, — я смущенно краснею. — Практический — чтобы продолжать пользоваться студией.

— Хочешь записаться на большее количество занятий? Я выделю эту машину для твоих поездок.

Я даже не пытаюсь сказать, что могу ездить на автобусе. Этот спор — на завтра.

Машина плавно въезжает на парковку.

— Думаю, пока буду брать по одному кредиту за раз, пока… — я указываю на живот. — Ну, посмотрю, как пойдут дела.

Он что-то быстро набирает на телефоне.

— Ты что, кому-то докладываешь мое расписание? — спрашиваю я в полном недоумении.

Он поднимает брови.

— Я просто делаю заметки для себя.

— Ага. Просто показалось, что ты делаешь куда больше, чем… делаешь заметки.

— Так и есть. — Он выдыхает и убирает телефон, когда мы паркуемся рядом с лифтом. — Я работаю без остановки, Вилла. Мне сложно переключиться.

— Все нормально.

Шофер открывает дверь, и я выскакиваю из машины, лишь бы избежать этой темы. Мне все равно, что он работает сутками. Честно говоря, он мог бы работать еще больше и меньше волноваться обо мне.

Роман идет за мной, снимая рюкзак с моего плеча.

— Я сама несу! — протестую я.

Он слегка подталкивает меня к лифту.

— Мы все поднимем наверх.

— Думаю, ты оставил эту задачу водителю, — замечаю я, когда он заходит в лифт вместе со мной.

Он перекидывает рюкзак на руку, где уже держит мою папку с рисунками.

— Я не с пустыми руками. И мне нужно, чтобы ты устроилась. Держи… — Он достает карту из кармана. — Вот.

Я провожу картой по считывателю, и кнопка пентхауса загорается.

— Можешь оставить карту себе, — продолжает он. — Чтобы приходить и уходить, когда захочешь.

— О, ты позволишь мне выходить? — не удерживаюсь от шутки.

Шутки он не ценит.

— Обсудим твое желание сбежать из этой тюрьмы после того, как ты впервые за четыре месяца поспишь на настоящей кровати, — мрачно рычит он.

Волна смущения накрывает меня.

— Спасибо, — бормочу я. — Правда, спасибо. Я знаю, ты меня не знаешь, мистер Торн…

Моя папка и рюкзак с глухим стуком падают на пол лифта. Он резко нажимает кнопку аварийной остановки, и кабина дергается, замирая между этажами.

— Ты что творишь?!

— Я уже говорил тебе — не называй меня так, — его голос низкий, опасный. — Используй мое имя.

— Просто… Ты же генеральный директор, и…

Он нависает надо мной, прижимая к стене лифта.

— Я пробовал части тебя, о которых никто и никогда не узнает. Ты кончила у меня на лице. Потом — на моем члене. А сейчас наш ребенок растет у тебя в животе.

Мое лицо вспыхивает, будто в огне.

— Роман…

— Вот так лучше. — Но он не отступает. Наоборот, упирается руками по обе стороны моей головы, заключая меня в клетку. — Скажи еще раз.

— Роман. — Выходит более хрипло, чем я хотела.

— Хорошая девочка. — Его взгляд опускается на мои губы. — Ты знаешь, что со мной делает «мистер Торн» из твоих уст?

Я качаю головой, завороженная его интенсивностью.

— Это заставляет меня чувствовать, будто та ночь ничего не значила. Будто ты хочешь, чтобы мы были чужими. — Его большой палец проводит по моей челюсти. — Но мы не чужие, Вилла.

— Мы едва знакомы, — шепчу я.

— Я знаю, что ты крадешь клубнику, когда думаешь, что никто не видит. Я знаю, что ты превращаешь скучные моменты в игру. Я знаю, что ты бесстрашная и хватаешься за приключения обеими руками. Я знаю, как ты стонешь, когда я сосу твои соски, — его голос становится еще ниже. — Я знаю, что до меня ты была девственницей.

Я издаю всхлип, тело дрожит, слова бьют прямо в душу.

— И я знаю, — он склоняется еще ближе, — что если я поцелую тебя прямо сейчас, ты поцелуешь меня в ответ.

— Это самонадеянно…

Он не дает мне договорить, прижимая свои губы к моим. Не грубо, не требовательно, как я ожидала, а мягко. Вопросительно. Его губы двигаются осторожно, и мой протест тает.

Я целую его в ответ. Конечно, целую.

Мои руки хватают лацканы его пиджака, пока он углубляет поцелуй, его язык скользит по моему, доказывая, что он действительно меня знает — хотя бы в этом. Он помнит, что мне нравится. И когда из меня вырывается стон, он отвечает рычанием, прижимаясь ко мне еще ближе, так что я ощущаю его твердый, впечатляющий… каждый сантиметр его тела.

Когда он наконец отстраняется, мы оба тяжело дышим.

— Больше никакого «мистер Торн», — хрипло произносит он.

— Ладно, — выдыхаю я.

— Ладно что?

— Ладно, Роман.

В награду он дарит мне еще один поцелуй — короткий, но не менее страстный. Потом нажимает кнопку, и лифт снова приходит в движение. Роман подбирает мои вещи, будто ничего не случилось.

Если не считать его губ, изогнувшихся почти в улыбке. Нет, даже не «почти» — это настоящая улыбка.

Я глубоко вдыхаю. Он бросает на меня быстрый взгляд.

— Мы не совсем чужие, — шепчу я.

Его улыбка становится шире, ослепительно белая.

— Ты помнил про ту клубнику, что я съела?