Та вспомнила о собственном малыше, которого потеряла, и пробормотала:

— Я не знаю, что сказать.

— Я тоже. Кроме того, что не могу оставить ребенка.

— Зеринг знает?

— Нет.

— Полагаю, вы хорошо все обдумали.

— Нет. Я стараюсь не думать вовсе. С этим уже ничего не поделаешь. Я снимаюсь в фильме, работа в самом разгаре, площадка находится в Ницце. «Дети райка», очень крупный проект. Такой роли у меня еще не было, и я не могу ее потерять.

— Понимаю.

— Вполне вероятно, мы с Зерингом больше не увидимся. Его могут убить американцы. Но даже если он вернется, я слишком стара для материнства. Мне сорок пять. Ты можешь себе представить, как я рожу ребенка и буду катать коляску по Парижу?

— Значит, вы прервете беременность?

— Да, сделаю аборт. Поэтому я сейчас здесь. Об этом никто не должен знать. Хватит и того, что меня называют шлюхой и коллаборационисткой. Если пройдет слух о беременности, меня забьют камнями.

— Но нельзя же идти к врачу совсем одно.

Арлетти спустила длинные ноги с кровати и встала.

— Совершенно неожиданно я обнаружила, что у меня нет друзей. Раньше я была самой популярной женщиной в Париже, а теперь меня никто не желает знать.

Она метнулась в ванную, и Оливия услышала, как ее вырвало. Девушка пошла туда и подала актрисе полотенце, чтобы та могла вытереть рот.

— Я могу пойти с вами, если хотите, — предложила она.

Арлетти промокнула лицо.

— Спасибо. Я надеялась это услышать.

— Вы уже договорились?

— Да, у меня есть нужный адрес. Говорят, доктор надежный. Пойду туда завтра рано утром.

— Я возьму выходной.

Арлетти кивнула и спросила:

— Тебе случалось делать аборт?

— Нет. — Оливия замялась. — Но я, похоже, была беременна. Потом отца ребенка убили в гестапо, и я потеряла ребенка.

— Выкидыш?

— Видимо, да. В общем, все закончилось, — горько заключила Оливия.

— Возможно, это к лучшему.

Да, Арлетти была не из тех, кто нуждается в жалости или склонен ее проявлять.

— Пожалуй.

— Я сразу заметила некий надлом, когда мы только познакомились.

— Вы очень наблюдательны.

— Я актриса. И чувствую то, что скрывается внутри. — Арлетти выдохнула дым. — Это уже второй мой аборт. Первый раз случился в твоем возрасте, еще в двадцатые годы. Отцом был русский князь. Тот портсигар — его прощальный подарок. Жизнь — странная штука, тебе не кажется?

— Странная и грустная.

— Я вовсе не грущу, — возразила актриса. — Весела как жаворонок, порхаю целый день. — Но глаза ее оставались неподвижными.

Оливию пронзила острая жалость к ней. Аборты считались незаконными и таили массу опасностей. Все слышали о случаях, когда женщины в итоге погибали. А общественное осуждение, которое непременно обрушится на актрису, если об аборте станет известно, грозило уничтожить ее карьеру.

— Вы очень смелая женщина, мадам, — мягко сказала Оливия.

— Пожалуйста, зови меня Арлетти, как зовут все остальные. Имя не мое, но оно мне очень нравится.

— Хорошо.

— Ты изменилась с последней нашей встречи, — заметила актриса, внимательно разглядывая лицо Оливии. — Ты превратилась в женщину.

— А кем же я была раньше? — улыбнулась та.

— Чудесным ребенком.

— Да, кажется, я кое-чему научилась.

— Война была с тобой жестока?

— Она жестока со всеми, — ответила Оливия. Ей было очень легко разговаривать с этой женщиной, хотя их мужчины находились по разные стороны фронта.

— Не со всеми. У меня есть знакомые, которым война пошла на пользу и даже принесла выгоду.

— Мне не принесла.

— Но ты осталась во Франции, хотя могла вернуться в Америку?

— Я была влюблена, — просто сказала девушка.

— За что его убили?

— Он печатал антифашистские листовки.

— Какая глупость. А сейчас у тебя появился новый мужчина?

— Да.

— Он сияет или штормит?

— Моя парень не ревнив, если вы об этом. И никогда не дуется. Он человек действия.

— Участвует в Сопротивлении? — догадалась Арлетти. — Прости, не стоит отвечать на этот вопрос. Ты его любишь?

— Очень.

— А он тебя?

— По его словам, да.

Арлетти затушила сигарету.

— Хорошо. Ты хотя бы выбрала человека с правильной стороны баррикад. В отличие от меня.

Оливия встала.

— Мне надо возвращаться к работе.

Арлетти протянула ей руку:

— Спасибо, что не отвернулась от меня.

Ее рукопожатие было твердым и прохладным. Когда Оливия уходила, актриса все еще лежала на кровати и смотрела в пустоту.

На следующий день Оливия взяла выходной, чтобы сопроводить Арлетти к врачу. На работу девушка не стала заходить и договорилась встретиться с актрисой на противоположной от отеля стороне Вандомской площади. Выдался первый по-настоящему теплый день весны, и от поверхности реки начал подниматься пар, затягивая улицы маревом и размывая силуэты домов, словно на нечетких кинокадрах.

Увидев идущую навстречу Арлетти, Оливия поразилась ее миниатюрности и хрупкости. Быстрая походка и манера расставлять локти в стороны делала ее похожей на марионетку. Почему-то именно эта мысль наполнила сердце девушки теплом и состраданием к немолодой и настрадавшейся женщине.

Подойдя, Арлетти быстро расцеловала девушку в обе щеки.

— Ну что, идем?

— Я готова.

Актриса надела простое коричневое платье в клетку, голову повязала шарфом, а в руках держала большую сумку. На лице не было ни капли косметики, но прекрасное лицо и длинную шею Арлетти узнал бы любой, стоило только присмотреться.

Она нервно сжала руку Оливии, и женщины отправились к улице Сент-Оноре, где их дожидалась малолитражная «симка». Они сели в машину, и водитель сразу тронул с места, даже не поглядев на пассажирок.

Оливия думала, что Арлетти договорилась о визите в шикарную и дорогую клинику, но, к ее изумлению, они поехали вдоль Сены в заводской район за пределы города, в Курбевуа, мимо рядов обветшавших желтых домишек, темных труб и железнодорожных путей.

— Я здесь выросла, — сказала Арлетти.

— Должно быть, у вас было интересное детство.

— Я одна из них. — Актриса указала на группку чумазой детворы, игравшей на углу. — Каждый день после школы я подрабатывала у рыботорговца. До сих пор ненавижу все, что с этим связано: запах, от которого было никак не избавиться, липкую чешую, исколотые руки. Рыбы — злобные создания, им не нравится, когда их потрошат и режут на филе. У меня и сейчас остались шрамы. — Она растопырила пальцы. — Устрицы просто лежали и ждали, пока их вскроют и съедят, а вот крабы норовили сбежать. Тогда я решила, что лучше походить на краба, чем на устрицу. Вот что мне в тебе нравится. Ты тоже краб, а не устрица. Зато в рыбной лавке я научилась разговаривать.

— Разговаривать?

— Ты знаешь, что такое la gouaille[49]?

— На работе так говорят, когда кто-то огрызается.

— Дело не только в остром языке, но и в жизненной позиции, готовности защищаться. Особенно если ты женщина. Надо заставить людей смеяться, краснеть. Именно так я выбралась из Курбевуа. А теперь возвращаюсь сюда. — Она повернулась к окну «симки». — Здесь я сделала первый аборт. Не очень приятная процедура. Та старая карга умерла несколько лет назад. А на что было похоже твое детство?

— Я выросла на ферме. Там не особенно ценили lа gouaille: я бы живо схлопотала от матери оплеуху. Тогда мне казалось, что детство у меня скучное: знай бегай по лугам да смотри на коров.

— Завидую тебе.

— А я завидую вам. Ничто не подготовило меня к нынешним событиям. Если бы я хоть немного научилась la gouaille, мне жилось бы лучше.

— Не похоже, что ты не справляешься, — сухо заметила Арлетти. — У меня дела обстоят гораздо хуже, чем у тебя.

Они приехали на зловещего вида узкую улочку, тянувшуюся вдоль железнодорожной платформы. Дом, возле которого остановилась «симка», прятался в буйно разросшемся саду. Окно закрывали покосившиеся зеленые ставни, а со стен осыпалась розоватая краска, будто струпья с кожи больного.