— Что случилось? — спросила Оливия, напуганная выражением лица женщины.

— Фабриса арестовали, — тихо ответила та. Несчастная Мари-Франс разом постарела лет на десять.

— Я отправляюсь в полицию, — объявила Оливия, развязывая фартук. Пойдем вместе.

— Нет, — остановила ее Мари-Франс. — Не надо. Закончи работу и отправляйся к себе домой. Жди меня там. Никому ни слова. — И она бросилась вниз по ступенькам.

Оливии показалось, что на нее обрушились стены. Она так и осталась стоять на парадной лестнице, не в состоянии думать или двигаться. Ей казалось, что это кошмарный сон, который вот-вот закончится, и она проснется. Внезапная острая боль пронзила живот, где рос ее будущий малыш. Оливия вдруг подумала, что надо было бежать из Парижа, как поступили все остальные. Они с Фабрисом поселились бы в маленькой деревушке, где никто их не найдет, завели бы кур и растили картошку, пока весь этот ужас не закончится.

А вдруг ему не будет конца? Тогда ей не спрятаться от людей с холодными жесткими взглядами, подмявших под себя Францию.

— Еврейский вопрос довольно деликатен, — сказал Отто Абец, подавая знак прислуге принести еще шампанского. — Но его следует решить как можно скорее. Вы согласны?

Арлетти приняла тонкий бокал-флейту, который ей Предложили.

— Решить? И как именно? — спросила она сухим тоном без малейших эмоций.

Абец, посол нацистской Германии во Франции, по случаю торжественного приема в немецком посольстве надел парадную форму. У него за спиной была выложена из белых и алых роз огромная свастика. На улице стояла жара, но внутри помещения воздух освежали вырезанные изо льда лебеди, на которых размещались вазочки с икрой и прочие яства. Ледяные скульптуры обдувались мастерски спрятанными вентиляторами, и прохладный воздух вместе с ароматами блюд разносился по всему заполненному людьми залу.

Посол Абец обладал неприятно белесыми глазами навыкате, которые вкупе с заносчивым и холодным выражением лица производили не самое приятное впечатление на собеседника.

— Не может быть, чтобы вы не обратили внимания, — заметил он. — Французский кинематограф практически захвачен евреями. Они владеют киностудиями, режиссируют фильмы и вообще руководят всем процессом.

— Ты сама знаешь, что это правда, Арлетти, — добавила Коко Шанель. Она не могла позволить себе пропустить этот прием. В немецком посольстве сегодня собралось много представителей французского высшего общества: аристократы, работники индустрии развлечений, художники и финансисты. — Евреи правят балом.

— Вы намерены отправить наших лучших кино-продюсеров в концентрационные лагеря? — спросила Арлетти.

Чувственные губы посла изогнулись в довольной улыбке.

— Мы не потерпим нынешнего положения вещей. Меры, которые мы предлагаем, оживят французскую киноиндустрию с помощью создания новой, арийской кинокомпании. Она получит название «Континенталь» и будет подчиняться непосредственно рейхсминистру Йозефу Геббельсу, выпуская по нескольку фильмов в год для внутреннего проката.

— Вот так, значит, сухо отреагировала Арлетти.

— Именно так. Мы, немцы, именно так и решаем вопросы, как вы успели заметить. — Поодаль раздался взрыв мужского смеха. — К тому же мы хотим отойти от депрессивных, я бы даже сказал, мерзких и аморальных тем, которые последнее время выбирают французские режиссеры. — Он улыбнулся, продемонстрировав крупные зубы. — Станем снимать и показывать то, что публике нравится больше всего: легкие комедии, фарсы и мюзиклы.

— Последние пятнадцать лет я только тем и занималась, что играла в легких комедиях, фарсах и мюзиклах. — В голосе Арлетти появились жесткие нотки. — И не намерена к ним возвращаться.

— Мы сейчас готовим предложение, которое вы, мадемуазель Арлетти, надеюсь, найдете интересным. Пять фильмов для «Континенталя», с гарантированно высоким бюджетом и профессиональным управлением. Ваш гонорар за участие составит два с половиной миллиона франков.

Повисла тишина. Шанель жадно следила за выражением лица Арлетти, но оно скорее напоминало маску. Два с половиной миллиона франков составляли неслыханную сумму, но Арлетти считала себя умной женщиной, поэтому оценивала все предложение целиком. Нацистам ни к чему циничная и независимая Арлетти из фильма «День начинается», им нужна послушная, жеманная и кокетливая Арлетти, чтобы бездумными комедиями отвлекать зрителей от жестокостей немецкой оккупации. Они намерены купить ту Арлетти, которая не представляет опасности, не близка и не понятна зрителям, не проявляет свободу в выражении своей сексуальности. Они хотели сделать ее такой, какой она не была. После пяти фильмов подобного толка публика забудет страстную и дикую кошку из серьезных фильмов, и актриса навсегда превратится в домашнюю зверюшку, лишенную когтей и зубов.

Вот какую судьбу они готовили для французского кинематографа: он станет глянцевым, податливым, обходящим острые вопросы. Однако Арлетти не позволила мыслям отразиться на лице.

— Я подумаю, — ответила она.

— Только не тяните с ответом. — Улыбка посла исчезла. — Время не стоит на месте. — Его глаза скользнули по тонкой фигуре актрисы, облаченной в мятнозеленое вечернее шелковое платье. — И вечной молодости тоже не существует.

В его словах, помимо завуалированного оскорбления актрисы, отпраздновавшей в мае сорок второй день рождения, была еще и угроза. Если Арлетти не согласится на пряник в виде щедрого предложения, ее ждет кнут: ей больше не дадут сниматься. Нацисты брали киноиндустрию в свои руки. Теперь там нельзя будет и шагу ступить без их одобрения, а те, кто его не получит, лишатся работы. В лучшем случае.

Струнный оркестр играл мелодии из Моцарта и Гайдна, потом перешел к вальсам Штрауса. Несколько пар — судя по элегантным нарядам, подставные танцоры — скользнули в центр площадки. Остальные гости повернулись к ним, чтобы полюбоваться танцем.

Арлетти воспользовалась этим предлогом, чтобы принести извинения и покинуть собеседников. Шанель последовала за ней и взяла ее под руку.

— Ты могла бы проявить чуть больше заинтересованности. Они ведь собираются сделать тебя настоящей богачкой.

— Знаю я, кем они хотят меня сделать.

— Ты им нравишься.

— Зато они мне не нравятся. «Мерзкие и аморальные темы»! Каково?

Маленькое, похожее на обезьянью мордочку лицо Шанель оживилось.

— Дорогая, ты же не станешь отрицать, что некоторые твои роли были пошловаты.

— Я такая, как есть. Я пошловатая, мерзкая и аморальная, и я француженка до мозга костей.

— Ты хоть представляешь, насколько тебе повезло? У тебя будет все: деньги, положение, лучшие роли. — Коко обвела руками толпу. — Взгляни на этих людей. Все они приняли предложения нацистов.

— Скорее я вижу стадо гусей с трубками для кормления в горле.

— Ты и меня считаешь одной из них? Я кажусь тебе жалкой?

Шанель была в костюме в севильском стиле: сплошь горох, рюши и кружева. С тех пор, как Франко при поддержке Гитлера одержал победу над республиканцами в Испании, в круг нацистской элиты пришла мода на испанские мотивы. Коко приблизила подчеркнутые яркой помадой губы прямо к уху Арлетти.

— А еще ты получишь нечто гораздо более ценное: безопасность. Потому что мы сейчас находимся внутри волшебного круга, за пределами которого бушует ураган. Не советую покидать круг, иначе ураган порвет тебя на части. Кстати, не вижу здесь твоей подруги-герцогини.

— Если ты думаешь, что Антуанетта хотя бы переступит порог подобного места, ты ее совершенно не знаешь.

Крайне глупо с ее стороны оскорблять немцев в военное время.

— Она будет оскорблять их в любое время, уверяю тебя.

— Вы все еще близки?

— Она моя лучшая подруга;

Темные глаза Шанель с расширенными то ли от восторга, то ли по иной причине зрачками, ощупывали Арлетти.

— Мне нравится представлять ваши шалости. Это пробуждает во мне особенные чувственные переживания.