Без единого слова Арлетти открыла окно и выбросила портсигар в темноту за мостом. Золотая безделушка блеснула глянцевым боком и исчезла в воде.

— Ты сошла с ума? — воскликнул Ганс-Юрген.

— Я не хочу, чтобы между нами что-то стояло, — спокойно ответила актриса.

— Да он же стоит баснословных денег!

— Надеюсь, ты не рассчитывал, что я отнесу его скупщику. Это ниже моего достоинства, дорогой Фавн. Портсигара больше нет.

— Ты и впрямь сошла с ума! — Он во все глаза смотрел на ее темный профиль. — Я ведь не просил выбрасывать портсигар.

— Не собираюсь тратить время на ссоры, — заявила актриса. — Неизвестно, сколько нам его отпущено.

Зеринг поерзал на сиденье.

— Сейчас, наверное, не лучшее время об этом говорить.

— Говорить о чем?

— Я запросил у Гиммлера разрешение на заключение брака между нами.

Некоторое время Арлетти молчала.

— Жаль, что сначала ты не спросил у меня.

Зеринг не обратил внимания на ее тон.

— Геринг был счастлив. Знаешь, его жена тоже актриса. Судя по всему, он в восторге от тебя. Он поздравил нас и пообещал как можно скорее поговорить с Гитлером.

— С Гитлером?

— Да. Фюрер лично дает разрешения на брак немецких офицеров с женщинами иностранного происхождения.

— Ты совершил ужасную ошибку. — Огонек сигареты красными отблесками отражался в глазах актрисы.

Теперь Ганс-Юрген уже не мог игнорировать ее слова.

— Я думал, ты будешь счастлива.

— Я вовсе не собираюсь выходить за тебя замуж.

— Почему? — изумился он.

— Я не создана для брака. Мы уже говорили об этом.

— Но я люблю тебя, Лань!

— И я тебя люблю.

— Я хочу провести с тобой всю свою жизнь. Разве ты не хочешь того же?

— Мне наш роман видится немного иначе. Я просто не хочу тебя потерять.

— Не беспокойся, Гитлер время от времени разрешает подобные союзы. Надо просто поймать его в хорошем настроении.

— Гитлер отклонит твое прошение, и ты будешь выглядеть дураком. Но что еще хуже, дураком будет выглядеть и Геринг. Тебя отзовут в Берлин. Мы больше не увидимся.

Зеринг рассмеялся.

— Иногда ты такая пессимистка! Все будет в порядке, вот увидишь.

Арлетти отвернулась и стала смотреть в темную синеву ночи.

— Теперь я жалею, что лишилась портсигара.

На следующем допросе тон Келлермана изменился.

— Расскажите о ваших отношениях с рейхсмаршалом, — потребовал он. — Вы будили его каждое утро, не так ли?

— Да.

— То есть вы первой входили в его спальню? И он отказывался видеть других сотрудников отеля?

Оливия была выжата до капли. Холод и голод отобрали последние силы, а непрекращающиеся расспросы грозили подточить разум. Она уже не знала, сумеет ли смолчать о том, что было так важно скрыть.

— Да, я вам неоднократно об этом говорила.

— И каким именно образом вы его будили?

— Я с ним тихо разговаривала. А иногда он уже не спал к моему приходу.

— Может, вы его будили вот так? — Келлерман вдруг показал ей возмутительно непристойную фотографию, на которой толстый мужчина и женщина были изображены во время полового акта.

Оливия устало поморщилась.

— Какая мерзость.

— Между вами не было подобной близости? — Келлерман выложил еще несколько фотографий с той же нарой в разных позах. — А вот такой? Или, может, такой?

— Нет!

— И он не называл вас милочкой? Своей маленькой шведкой? И никогда не просил вас об этом? Или об этом?

— Никогда.

Девушка попыталась отвернуться от снимков, но гестаповец оглушительно хлопнул ладонью по столу:

— Смотри на фотографии, черт тебя побери! И признайся, что именно этим и занималась с Герингом!

— Вам должно быть стыдно совать мне в лицо подобную мерзость, — парировала она срывающимся голосом.

Но в ней начала просыпаться надежда. Чем больше Келлерман настаивал на ее неподобающих отношениях с Герингом, тем яснее становилось, что он и не подозревает об истинных занятиях девушки в номере рейхсмаршала. Воображение гестаповца подсказывало только самые банальные вещи.

Он добивался признаний в непристойных отношениях между ней и Герингом, небольшого скандальчика, который его шеф, Генрих Гиммлер, сможет использовать в своих играх. Все что угодно, лишь бы свергнуть соперника или очернить его в глазах фюрера.

Остальные обвинения — шпионаж, листовки Фабриса и тайные радиоприемники — нужны были лишь для разогрева.

Оливия посмотрела прямо в глаза Келлерману.

— Герр Геринг никогда не позволял себе подобного поведения. Ни разу. И ваши предположения, капитан Келлерман, не только отвратительны, но и крайне опасны.

— Неужели вы мне угрожаете?

— Рейхсмаршал обожает жену и дочь. И всегда ведет себя достойным образом. А еще он будет крайне удивлен, услышав, что вы тут о нем говорите. Удивлен и в высшей степени рассержен.

Она упорно смотрела в темные масляные глаза, пока гестаповец не отвел взгляд. Лицо капитана оставалось по-прежнему спокойным, но в нем явно читалась досада. Он резко взмахнул рукой:

— Уведите.

Охранники вытолкали узницу вон и отвели обратно в камеру. Оливия очень рисковала, выбрав такую манеру разговора с Келлерманом. Ему ничего не стоило расстрелять ее на месте: в тюремном дворе каждый день кого-то казнили. Капитана могло остановить только опасение перед реакцией Геринга, когда тот узнает, что его маленькая шведка погибла в гестапо. Сейчас жизнь Оливии зависела единственно от того, какое чувство Келлермана окажется сильнее: злоба или страх.

Деревянные сабо до крови натерли ей ноги, и девушка все время оступалась. Когда они шли по коридору, навстречу попалась группа женщин, скованных наручниками в одну цепочку. В тесном пространстве пришлось буквально протискиваться мимо них. Пока охранники ругались и расталкивали женщин, Оливия почувствовала, как чья-то рука быстро сунула ей в ладонь что-то круглое. Пальцы инстинктивно сжали предмет и не выпускали его, пока с девушки снимали наручники и запирали в камере.

Когда затих звук удаляющихся по коридору шагов, она раскрыла ладонь и рассмотрела неожиданный подарок: грецкий орех, все еще в зеленой кожуре.

Оливия упала на матрас и заплакала. Джек сумел отправить весточку, и сейчас ей показалось, что она чувствует на плечах его сильные руки, которые доказывают: она не одинока, ее не забыли.

Дни тянулись в мучительном однообразии. Келлерман больше не вызывал девушку на допрос, но и не выпускал на свободу. Теперь ее жизнь подчинялась режиму, заменившему мысли и чувства. Оливия превратилась в серую тень, влекомую приливами и отливами. Ей удалось переброситься парой слов с другими заключенными и узнать, что половина женщин попала сюда за аборты, а остальные — за проституцию и торговлю на рынке. На главные женские грехи несчастных толкнуло отчаяние военного времени.

Оливия уже потеряла счет дням, когда однажды дверь камеры отворилась и впустила плотного мужчину в костюме в тонкую полоску. Это был Рауль Нордлинг.

Шведский консул держал в одной руке шляпу, а в другой портфель.

— Доброе утро, фрёкен Олсен, — сказал он по-шведски.

Девушка медленно поднялась, еще не понимая, сон это или реальность.

— Попрошу вас пройти со мной.

Оливия побрела по коридору между охранником и Нордлингом. Она дрожала от холода и еле переступала стертыми в кровь ногами.

— Меня выпускают? — шепнула она Нордлингу.

— Сейчас узнаем, — тихо ответил он. — Позвольте мне вести переговоры.

Они вошли в кабинет Келлермана, где их уже ждали. Сегодня капитан сиял улыбкой, вежливо приветствуя Нордлинга и называя Оливию «фройляйн Олсен». Им даже предложили сесть, что оказалось для девушки неожиданностью.

Разговор в основном шел на немецком, которым Нордлинг владел в совершенстве. Оливия же настолько устала, что почти ничего не понимала. Наконец Келлерман повернулся к ней: