Оливия не то чтобы обрадовалась, но ощутила огромное облегчение. Хайке избивала ее каждый день, и девушка нисколько не сомневалась, что немка обязательно сдержит слово и замучает ее насмерть. Какая бы судьба ни ждала теперь Оливию, гибель от руки Шваб ей уже не грозит. Что же касается причин, которые превратили Хайке из обычной женщины в садистку и чудовище, они навсегда останутся тайной, которую унесла с собой та, чей труп нашли на дальней сельской дороге.

Вернувшись в камеру, Оливия заметила какой-то предмет, непонятным образом оказавшийся на каменном полу.

Это был грецкий орех в плотной зеленой кожуре.

Услышав новости, Арлетти бросилась домой. Дойдя до угла рю де Конти, она своими глазами убедилась, что слухи не врут.

Чудесную квартиру с видом на Сену и Лувр, которую нашла для нее Жози де Шамбрюн, обстреляли из пулемета. Следы очередей тянулись по стенам длинными причудливыми цепочками. Стекла отсутствовали, дверь была изрешечена в щепки, разбились даже глиняные цветочные горшки на балконе, раскидав землю и ветки герани.

Перед входом в дом стоял представительный жандарм, спрятавший руки за спиной.

— Кто это сделал? — спросила Арлетти, кипя от гнева.

Мужчина даже не повернулся к ней и, глядя в сторону, брезгливо ответил:

— Патриоты, мадам.

— Но такой поступок нельзя счесть патриотическим, — не унималась она. — Это покушение! Будь я дома, меня бы убили!

— Если бы они хотели убить вас, мадам, — ответил жандарм тем же безразличным тоном, — вы уже были бы мертвы. Можете не сомневаться. А это просто салют от избытка чувств.

— Каких еще чувств? — разъярилась актриса.

— Разве вы не слышали?

— О чем, черт подери?

Наконец-то жандарм повернулся к ней, и глаза его сияли триумфом.

— Союзническая армия высадилась в Нормандии. Войска будут в Париже уже через пару недель. Вам пора искать себе другое жилье.

Арлетти оттолкнула жандарма и вошла в квартиру. Пули, влетевшие в окно, раздробили стены и мебель. Жилище было полностью разорено. Пока она беспомощно таращилась на разруху, в глубине квартиры зазвонил телефон.

— Лань! — Это был голос Зеринга. — Я сейчас в «Ритце». Приходи.

Ему дали увольнительную на сорок восемь часов. Тридцать шесть из них уйдут на дорогу обратно на фронт, значит, им оставалось побыть вдвоем всего двенадцать. Фавн выглядел измученным и истощенным, от него пахло войной. Он даже любил ее совсем иначе: молча, грубо, с выражением отчаяния на лице вместо страсти. Взгляд слепо блуждал, не видя возлюбленную, будто Зеринг старался рассмотреть нечто далеко за пределами их вселенной. Но Арлетти ни словом не упрекнула Ганса-Юргена, даже когда он сделал ей больно.

Потом он уснул на целых три часа их драгоценного времени из оставшихся восьми, а актриса продолжала неотрывно смотреть на него. Проснулся Зеринг резко, как от толчка, подскочив в ужасе и крича что-то по-немецки. Арлетти его успокоила. Он встал и принялся обнаженным метаться по номеру с сигаретой в зубах.

— Война проиграна, Лань. Все ist kaputt[54]. Ты должна покинуть Францию.

— Я никуда не поеду, — тихо ответила актриса, глядя на него.

— Но они уже перешли в наступление, — нетерпеливо произнес Зеринг. — Союзнические войска окажутся в Париже уже через неделю или две. Обстрел твоей квартиры — еще цветочки. Бойцы Сопротивления поставят тебя к стенке, как только оккупационные силы покинут город.

— Это хотя бы будет французская стенка.

— Я все приготовил, — продолжал он, не обращая внимания на ее ответ. — Моя семья ждет тебя в Баден-Бадене. Там очень красиво, тебе понравится. Те места не затронула война…

— Фавн, перестань.

— Мои родители позаботятся о тебе. Они все знают…

— Нет.

— Для тебя в Баден-Бадене уже готова комната.

— Нет!

— Это единственное безопасное место в Европе! — Зеринг говорил громко и резко, почти лаял. — Ты погибнешь, если останешься здесь!

— Ты сейчас не на плацу перед солдатами. Не кричи на меня. И если мне суждено умереть, я предпочту встретить смерть в Париже, а не в Баден-Бадене.

— Не глупи! — Зеринг схватил ее за плечи и так сильно тряхнул, что зубы у нее щелкнули. — Как по-твоему, зачем я примчался сюда с фронта? Чтобы заняться любовью? Послушай меня. Ты должна отсюда уехать! Тебя убьют!

Арлетти вскочила, оттолкнув его руки:

— Хватит меня запугивать.

— Ты не понимаешь, что здесь будет твориться! Ты же ничего не знаешь!

Актриса была мертвенно-бледна, в глазах у нее стояли слезы, но она не позволила им пролиться.

— А ты знаешь еще меньше меня. Ты не знаешь, через что мне пришлось пройти и кто я такая. Вбей же в свой твердый немецкий лоб, что я не поеду в твой чертов Баден-Баден!

В итоге разрыдался именно Зеринг, беспомощно всхлипывая, пока Арлетти прижимала его к себе.

Они слышали, как расстрельные бригады работали днем и ночью: гестапо ускорило казни приговоренных. Никого из заключенных не выпускали из камер вот уже три дня, поэтому было неизвестно, кто погиб, а кто еще жив.

К тому же у Оливии просто не осталось сил бояться. Она находилась на грани смерти от усталости и боли. Месяцы плохого питания и побоев превратили ее в скелет. Некогда сильное тело настолько ослабело, что девушка с трудом двигала руками и не могла пройти больше пары шагов без отдыха.

После смерти Хайке про Оливию все забыли. Ее словно погребли заживо. Больше не было ни допросов, ни избиений: ее ждала долгая и мучительная смерть от голода.

Узников перестали выводить на прогулку еще в апреле, и с того времени Оливия делила камеру с пятью другими заключенными, но за последние дни двое из них умерли. Трупы так и лежали в камере, пока не начали смердеть, и лишь потом охранники выволокли их наружу.

Оставшиеся четыре женщины почти не разговаривали. У них просто не хватало сил, да и о чем говорить, кроме как о неотвратимости смерти. А поскольку последние три дня им не давали ни еды, ни воды, смерть была очень близко.

Наконец выстрелы во внутреннем дворе смолкли.

Потом до узниц донеслись другие звуки: рев двигателей огромных грузовиков, крики на немецком, грохот сапог за стенами тюрьмы.

— Что происходит? — спросил кто-то из женщин.

— Нас повезут в лагеря.

Рев двигателей усилился. Тяжелые машины двигались, хлопали двери, гудели клаксоны. Все звуки смешались в оглушающую какофонию, длившуюся несколько часов.

Потом грузовики один за другим стали удаляться.

— Они уезжают.

Все женщины медленно подняли головы и стали прислушиваться к затихающему рокоту моторов.

— Не может быть.

— Но это правда. Прислушайся.

— А как же мы? — спросила Оливия.

— А мы будем умирать здесь от голода.

Все четверо подползли к дверям и стали вслушиваться в тишину, а потом принялись стучать по двери слабыми руками и звать на помощь. Их крики напоминали плач покинутых душ.

Но ответа не было.

Узницы опустились на пол, с ужасом глядя друг на друга. От жажды у всех потрескались губы: августовская жара оказалась хуже зимнего холода. Женщины даже пытались пить собственную мочу, но она оказалась слишком горькой, и жажда только усиливалась.

Высокое, забранное решеткой окно больше напоминало узкую бойницу, но оно хотя бы пропускало свет, по движению которого заключенные определяли время. Время шло, и они следили за ползущим по полу солнечным лучом. В тюрьме повисла гулкая тишина.

Около пяти часов вечера возле дверей раздался слабый шум: не прежнее уверенное бряцанье ключей, а робкое позвякивание.

Дверь скрипнула и приоткрылась. Женщины попытались загородиться исхудавшими руками от ослепляющего света. Оливия первой поднялась на ноги.