— Я?

— Вы обещали, что мы вернемся к борьбе, — напомнила она.

В отеле поговаривали, что месье Озелло связан с Сопротивлением. Этими слухами делились чуть слышно и под покровом строжайшей тайны, но военный опыт управляющего и американское гражданство его жены, искрометной Бланш, заставляли им верить. Однако сейчас гордое лицо мужчины с орлиным носом и торчащими усами словно обратилось в камень и ничего не выражало.

— Если кого-либо из работников отеля поймают за деятельностью, которую вы сейчас предлагаете, персонал немедленно арестуют, а сам «Ритц» поступит в распоряжение военного ведомства. Нас всех отправят в концентрационный лагерь. А если кто-то из представителей немецких властей пострадает Или, не дай бог, умрет, то я не сомневаюсь: Гитлер отдаст приказ о том, чтобы сжечь весь Париж! Всю Францию!

— Я не собираюсь никого убивать, — тихо возразила девушка. — Просто хочу сделать то, что в моих силах.

— Оливия, это не ваша война.

— Прошу прощения, но вы говорите глупости, месье Озелло.

— Если перейдете дорогу нацистам, шведский паспорт вас не защитит. Кому, как не вам, знать, на что они способны.

— У кого, как не у меня, есть причина ненавидеть их, — парировала она. — Они убили Фабриса, почти уничтожили Мари-Франс. Я разом потеряла любимого мужчину и лучшую подругу. И хочу отомстить. — Она сжала кулаки. — Если вы мне не поможете, однажды утром я возьму пистолет Геринга и вышибу ему мозги, пока он еще спит.

Похоже, Озелло изумила ярость, прозвучавшая в ее голосе.

— Пожалуйста, не делайте ничего подобного!

— Тогда свяжите меня с тем, кто сможет использовать добытую мной информацию.

Не дожидаясь ответа, она вышла из кабинета, но в коридоре наткнулась на Хайке Шваб. Куда бы Оливия ни пошла, немка следовала за ней уродливой тенью.

— О чем это ты разговаривала с Озелло? — требовательно спросила она, преграждая девушке дорогу.

— Тебя наш разговор не касается.

— Здесь все меня касается, — огрызнулась Хайке. — Или ты хочешь, чтобы я занесла твое имя в список? Ты же знаешь, что я отправляю доклады в гестапо.

Подобные заявления Хайке было трудно проверить, но все подозревали, что она говорит правду. Оккупированный Париж превратился в мрачное место, полное шпионов и доносчиков. И в «Ритце», где проживало столько высших офицеров, надзор осуществлялся еще строже.

— Можешь докладывать что хочешь, — бросила Оливия. — Я не сделала ничего дурного.

— Тогда зачем ты ходила в кабинет Озелло?

— Если так хочешь знать, мрачно заявила девушка, — я просила повысить мне зарплату. Мне не прожить на те деньги, что мне платит Озелло.

— И что он тебе ответил?

— Отказал.

Хайке сделала шаг к Оливии.

— Ты могла бы переехать ко мне. Вдвоем жить дешевле, чем поодиночке, особенно когда у одной из нас есть немецкая продуктовая карточка. Я могу получать двойную порцию мяса и других продуктов.

Немка уже не в первый раз делала подобные предложения. Со временем Оливия узнала, что горничная, увольнение которой и открыло для нее вакансию, была «близкой подругой» Хайке. Это объясняло враждебность, с которой Шваб восприняла новую напарницу. Но если немка надеялась, что Оливия загладит вину, заняв место «подруги» не только на работе, но и в постели, то ее ждало горькое разочарование.

— Справлюсь сама.

Лицо Хайке скривилось.

— Советую хорошенько подумать над своим положением. Я знаю твой маленький грязный секрет, Оливия. И если за тебя некому будет заступиться, ты быстро окажешься в концентрационном лагере.

Известие о реализации программы ленд-лиза[30] указывало, что США неотвратимо двигаются к участию в войне. Нацисты встретили новость яростными нападками на Америку в прессе и усилением репрессий на территории Франции.

— Ничего, я рискну, — ответила Оливия.

— Посмотрим, как твоему рейхсмаршалу понравится, что его подружка — подданная вражеской страны.

Хайке завидовала тому, что Геринг отдавал предпочтение сопернице; Шваб приводило в бешенство, что ее, немку, рейхсмаршал на дух не переносит.

— Я слежу за тобой, — бросила она девушке в спину. — И все вижу. Не забывай об этом, моя дорогая янки.

Ответ от месье Озелло Оливия получила лишь спустя два дня. Управляющий вошел в прачечную, где она выгружала грязное белье, и вполголоса произнес:

— Недалеко от вашей квартиры на Монмартре есть виноградник.

— Да, — с удивлением отозвалась она.

— Ждите там в хижине в воскресенье в четыре часа. Возьмите с собой принадлежности для живописи. — Он сжал ее руку. — И ради всего святого, будьте осторожны. Вы меня поняли?

— Да, месье Озелло. И спасибо!

Но он уже ушел.

Вернувшись к грязному белью, девушка почувствовала, как колотится сердце. Кажется, емкость с горючим начала сближение с пламенем.

Она знала, о какой хижине шла речь: о полуразрушенном домике, заросшем лозой; по сути дела, сарайчике для хранения инструментов, прятавшемся в углу виноградника.

Теперь Оливия понимала, что сделала первый маленький шаг по дороге без возврата и без всяких гарантий безопасности.

Войдя в апартаменты Коко Шанель в «Ритце», Жози де Шамбрюн и ее милейший муж Рене не удержались от восторженных восклицаний по адресу последнего приобретения кутюрье.

— Это Пуссен[31]? — уточнила Жози, разглядывая горделиво размещенное в центре гостиной огромное полотно, написанное яркими, живыми тонами.

— Лучше, — с довольным видом объявила Шанель. — Это Лебрен[32]. — Она вставила сигарету в янтарный мундштук. — Картине целых триста лет.

— Должно быть, обошлась в целое состояние, — заметила Жози.

Коко просияла:

— Так уж вышло, что мне она ничего не стоила! Один господин еврейского происхождения отчаянно желал избавиться от своей коллекции, прежде чем покинуть Францию.

— Какая находка!

— Настоящий шедевр, — кивнул муж Жози. — Поздравляем, дорогая Коко. — И он снова внимательно оглядел роскошное полотно с изображением полуобнаженной светловолосой женщины, которую пронзают кинжалами солдаты. — Как называется?

— «Жертвоприношение Поликсены», — ответила Коко.

— Кажется, она раскрыла троянцам тайну пяты Ахиллеса, из-за чего и погибла.

— Как ты умен, милый, — с нежностью сказала Шанель.

Граф Рене Альдебер Пинетон де Шамбрюн действительно был очень умен. Он занимался юридической практикой в апелляционном суде Парижа и ассоциации адвокатов штата Нью-Йорк, разбирался в юриспруденции и в людях, а еще очень хорошо разбирался в деньгах. И был адвокатом и другом Шанель вот уже много лет.

Коко проводила гостей к диванам. После пары дней весенних ливней воскресный полдень выдался теплым, и она распахнула окна. Затем подошел Шпац фон Динклаге, и Шанель решила подать чай и сласти.

— К нам скоро присоединится доктор Курт Бланке, — сообщил Рене де Шамбрюн, скрестив длинные ноги. — В немецкой военной комендатуре он заведует еврейскими экономическими связями. — Худой граф де Шамбрюн жадно покосился на блюдо со сластями, но не притронулся к ним. — А именно: занимается исполнением Закона об арианизации[33], конфискует еврейское имущество и предприятия.

Коко оживилась:

— Как раз такой человек нам и нужен.

— Согласен.

В 1920-х годах Коко передала право производства своего знаменитого парфюма «№ 5» Вертхаймерам, и они выпускали духи в огромных масштабах, выплачивая ей десять процентов от дохода. Но доля, поначалу казавшаяся вполне достойной, в конце концов перестала устраивать Шанель. Борьба за увеличение процента превратились для нее в настоящую манию. Де Шамбрюн от лица клиентки подавал один иск за другим, однако результата не добился. Теперь наконец они получили возможность разобраться с евреями по заслугам.