На полу валялся револьвер «Смит и Вессон», о котором хозяин номера с гордостью рассказывал, что купил его в Гамбурге до войны. Достаточно вынуть его из поблескивающей кобуры и…

Оливия вспомнила Фабриса в тот день, когда Гитлер вступил в Париж: ее возлюбленный говорил, что ему нужен лишь пистолет или нож. Но, возможно, ей удастся нанести более существенный удар по врагу.

Запрятав свои чувства поглубже, она коснулась плеча Геринга и тихо позвала:

— Герр рейхсмаршал. Уже десять часов.

Геринг зарычал и шевельнулся. Тогда Оливия отвернулась и принялась за уборку. Как обычно, повсюду царил хаос: кресло лежало на боку, пустые бутылки и огрызки фруктов валялись в наполеоновском камине, украшенном золочеными сфинксами. Стол в стиле ампир ломился от бумаг, на большей части которых красовалась свастика — знак официальной переписки. На одном или двух даже виднелась причудливая дерганая подпись Гитлера, которую девушка уже научилась распознавать. Она вчитывалась в бумаги, стараясь разобраться в немецких словах.

— Оливия.

Она быстро отвернулась от стола и увидела Геринга, пытавшегося сесть в кровати. Виду него был одурманенный.

— Герр рейхсмаршал?

— Принеси мне воды Виши.

Она открыла бутылку газированной воды и налила в стакан. Геринг нашарил флакон с таблетками морфина, лежавший на прикроватной тумбочке, и одним махом проглотил две или три.

— Я видел сон, — признался он девушке. — Прекрасный сон. О прежних днях, о фюрере. Когда мы еще были близки. — По утрам Геринг отличался сентиментальностью и даже почти плаксивостью, пока таблетки не начинали действовать. — Он больше со мной не говорит. Гиммлер, Борман, Риббентроп, Геббельс, все эти сволочи, они не подпускают меня к Гитлеру. А раньше я всегда был рядом, в радости и в невзгодах!

Оливия наблюдала, как толстяк пытается расстегнуть пояс и воюет с пуговицами рубахи. Геринг был большим человеком во многих смыслах слова, вместе с остальными он завоевал и опустошил Европу. Но теперь оказался в своего рода ссылке, спал в постели обезглавленной королевы и первым делом по утрам хватался за таблетки, которые примиряли его с действительностью.

Девушка помогла постояльцу встать, и он, постанывая, отправился в ванную. Оливия распахнула шторы. День выдался дождливым, Вандомская площадь блестела серой мостовой, фашистские знамена понуро свисали с величественных фасадов зданий.

Из ванной Геринг вышел в трусах и майке.

— Гитлер винит меня в том, что я не уничтожил британскую армию под Дюнкерком, что вторжение не удалось и мы проиграли в «битве за Британию». Но мои люфтваффе буквально истекли кровью почти до последней капли! Сколько пилотов погибло! А сколько самолетов уничтожено! Сможем ли мы когда-нибудь возместить эти потери? И ведь это фюрер послал их на верную смерть. — Рейхсмаршал снова потянулся за таблетками. Казалось, он мог поглощать их в любом количестве. — Я не хотел этой войны, Оливия. Поверь мне.

Девушка пошла к тележке с завтраком, которую официант оставил в соседней комнате. Геринг настаивал, чтобы по утрам в его спальне появлялась только Оливия, и она из горничной превратилась для него почти в сиделку.

Она подкатила к кровати тележку, уставленную яствами, которых обычно требовал постоялец: холодный жареный гусь, копченая утка, ветчина, пироги со сливками и фруктами, круассаны и бриоши.

— Ты мне не веришь? — вдруг взревел Геринг. — Считаешь милитаристом и подстрекателем? Так меня называют газеты Англии и Америки!

— Я об этом вообще не думаю, герр рейхсмаршал.

— Я не хотел этой войны, никогда к ней не стремился. Говорил фюреру, что мы можем всего добиться и без кровопролития. Как он на меня разозлился! Фюреру необходима война, потому что такой ужу него характер. Ему необходимо разрушать, чтобы потом переделывать по-своему. Такова его суть творца. Вот только не все, что разрушено, можно построить заново.

Он начал заталкивать еду в рот. Крупная мощная челюсть напоминала лопату, подбрасывающая топливо в пылающую печь.

Девушка молча занялась уборкой, одновременно размышляя над идеей, пришедшей ей в голову. В номере очень много документов, и некоторые из них вполне могут оказаться важными. А кое-какие даже спасут чьи-то жизни, если окажутся в правильных руках.

Раздался стук в дверь, и Оливия впустила французского портного, мертвенно-бледного мужчину, который казался девушке Дон Кихотом, регулярно сражающимся с монументальным животом Геринга. С ним вместе всегда приходил подмастерье, много ниже ростом и увешанный пакетами с различными тканями. Переделка мундира рейхсмаршала превратилась в еженедельный ритуал, потому что хлопотный клиент постоянно менялся в размерах, то раздуваясь от обжорства, то скидывая пару фунтов, когда заставлял себя голодать.

Геринг стоял с вытянутыми руками, пока с него снимали мерки, и обсуждал одежду, которую надо будет сшить на лето: парадную форму из тонкого хлопка, три дюжины шелковых рубашек с бриллиантовыми запонками и несколько пар брюк, достаточно свободных, чтобы вместить его объемистый живот.

Следом за портным набежала толпа офицеров с портфелями. Они собрались вокруг кровати рейхсмаршала, обмениваясь утренними приветствиями. Секретарь приступил к утреннему докладу, читая какие-то бумаги.

Тут один из офицеров заметил Оливию и грубо толкнул ее к дверям:

— Пошла вон.

И девушка приняла решение. Выйдя из номера, она быстро направилась к кабинету месье Озелло. По пути она встретила Мари-Франс.

Волосы женщины, некогда густые и темные, за одну зиму резко поседели. Кожа высохла, глаза ввалились. Она поприветствовала Оливию тенью улыбки, но глаза оставались пустыми. Убив Фабриса, гестапо убило и его мать, хоть ее тело и продолжало функционировать.

Мари-Франс съехала из дома на Монмартре и поселилась вместе с сестрой в районе Северного вокзала, поэтому теперь они с Оливией виделись только на работе.

— Как вы? — спросила ее девушка.

— Нормально, — ответила Мари-Франс.

— Вы хоть едите?

Вопрос был риторический. Люди больше не звали друг друга на обед или ужин: пища стала слишком большой ценностью, чтобы делиться ею с другими. Каждая семья берегла продукты, которые удавалось достать. Но Оливия видела, как висит форма на похудевшей Мари-Франс.

— Я питаюсь очень хорошо, спасибо. — Мелькнула тень улыбки. — Знаешь, сестра прекрасно готовит. — Глаза Мари-Франс смотрели сквозь девушку, словно видели вдали иные картины. — Правда, Фабрис уверял, что я готовлю лучше. Но ты и сама знаешь, каким он был нежным сыном.

— Да.

Женщина отвернулась.

— Мне пора работать.

Оливия проводила взглядом хрупкую фигурку — призрак некогда живого существа. Страдания Мари-Франс вызвали в душе девушки новую бурю ярости к нацистам, еще больше подкрепив решимость нанести им ответный удар.

Она постучала в дверь кабинета месье Озелло и получила разрешение войти. Управляющий отелем, как всегда, стоял за столом. Казалось, он просто не в состоянии усидеть на месте: бьющая через край жизненная энергия не позволяла ему расслабиться ни на минуту. Он нетерпеливо глянул на Оливию:

— В чем дело?

Она закрыла за собой дверь и решительно заявила:

— Месье Озелло, я хочу что-нибудь сделать.

— Что именно? — Он уже вернулся к чтению бумаг, которые держал в руках.

— Вы знаете, что я каждое утро захожу в номер Геринга. Бужу рейхсмаршала и подаю завтрак.

— И?

— Он беседует со мной, рассказывает разные вещи о Гитлере, о верховном командовании. Вещи, которые могут оказаться полезными для союзнической армии.

Озелло изменился в лице, будто слова девушки его напугали. Он бросил на стол бумаги, которые были у него в руках, метнулся к двери и открыл ее, убеждаясь, что их никто не подслушивает. Снова захлопнув дверь, он схватил Оливию за руку.

— Что у вас на уме?

— Я хочу передавать эту информацию тем, кто сможет ее использовать. — Она посмотрела прямо в глаза Озелло. — И вы знаете людей, с которыми нужно поговорить.