— Разрыв был неизбежен, — пожала плечами Арлетти. — И он случился. Со временем она смирится.

— Сомневаюсь. — Зеринг сел. — Она питает к тебе настоящую страсть.

— А я питаю настоящую страсть к тебе.

Голубые глаза Ганса-Юргена тревожно потемнели.

— Я столько всего о тебе не знаю. И никогда не узнаю.

— Готова ответить на любой твой вопрос.

— Вот уж нет. — Он покачал головой. — В тебе слишком много тайн.

— Неправда. Я открытая книга.

— Но твое прошлое…

— Никогда не оглядывайся на прошлое, — перебила она. — Иначе оно схватит тебя за горло, как бешеная собака.

— Не очень-то утешительно.

Подошел официант, и Зеринг заказал вермут.

— Мне не нравятся истории о бешеных собаках твоего прошлого.

— Ты точно не ревнуешь?

— Я знаю, что не должен… — Он еще больше помрачнел.

Арлетти было невыносимо видеть любовника таким печальным. Она взяла его руку и поднесла к губам.

— Не стоит меня ревновать, Фавн. Ты же видишь, как я счастлива с тобой. — Она заглянула ему в глаза. — Посмотри на меня, я целую тебе руку на публике, ради тебя посылая свою репутацию ко всем чертям.

— Прости. Теперь мне стыдно. Я не настолько хорошо владею собой, как ты.

— А я люблю в тебе эту неспособность владеть собой. — Она сладострастно улыбнулась. — Когда в постели ты зовешь меня по имени, когда дрожишь и прижимаешься ко мне всем телом, тогда я знаю, что ты полностью мой.

Зеринг покраснел.

— Ты открываешь мне невообразимые ощущения.

Арлетти нравилась стеснительность любовника, которая проявлялась в самые неожиданные моменты, проникая в трещины его самоуверенности. Проявления его яростной ревности она тоже любила. Ревность Антуанетты была приторной и несносной, а ревность Фавна — чудесным фимиамом, принесенным к ее алтарю, хотя сама актриса не сумела бы объяснить разницу.

— А мне даже не нужно рассказывать, что ты со мной делаешь: ты и сам это видишь. Я как сад, долгие годы не знавший дождя. Сейчас я купаюсь в тебе, и кожа моя превратилась в цветущий луг.

Зеринг улыбнулся, просияв от удовольствия. Потом взял в руки газету, которую она читала.

— Ты уже в курсе последней затеи фюрера?

— Да.

— Он загубил войну.

— Ты серьезно?

Ганс-Юрген отбросил газету.

— Разумеется, я не такой гений стратегии, как Адольф Гитлер, — иронично заметил он, — но даже я знаю, что нельзя вести успешную войну на двух фронтах. Гитлер считает, что наши силы безграничны, но на самом деле мы уже на пределе возможностей. Теперь Германии не победить.

— Ты не кажешься расстроенным.

— Я могу думать только о тебе.

Они собирались в театр. Арлетти забрала свою накидку в гардеробе, Зеринг взял шарф, и они вышли на Вандомскую площадь. Такси в городе почти исчезли из-за нехватки бензина, и вместо них вернулись конные экипажи, словно призраки Belle Epoque[40], появившиеся из полузабытых конюшен на окраинах Парижа. Зеринг мог бы вызвать служебный автомобиль, но им обоим нравились повозки, лошади и кучеры.

Заказанный экипаж уже ждал на улице. Швейцар открыл и придержал для них дверь. Пара поднялась по ступеням и устроилась в экипаже. Слушая стук копыт и колес о мостовую, Зеринг выглянул в окно и указал на Марс — красноватую искру над потемневшим городом.

— Вот где сейчас идет война, — объявил он. — На другой планете, между странными существами, к которым мы не имеем никакого отношения. И которые могут творить такое, чего мы никогда не поймем. Да и не захотим понимать.

Мари-Франс шла по коридору с охапкой цветов.

— Не поможешь мне, sheri?

— Конечно, — сказала Оливия, откладывая в сторону охапку белья.

Девушка взяла цветы, и Мари-Франс повела ее в номер, который готовили для гостя японского посла. Букет из красных роз и розовых гортензий стал ярким цветовым акцентом в гостиной, выдержанной в спокойных бежево-серебристых тонах.

— Правда, красивые? — улыбнулась Мари-Франс, устанавливая вазу с цветами на столике. — Такие насыщенные оттенки. Я должна тебе кое-что сказать. Можешь уделить мне минутку?

— Что случилось?

— Я ухожу из «Ритца».

— Не может быть! — ужаснулась девушка.

Мари-Франс сосредоточенно передвигала цветы.

— Я думала об этом с того самого дня, как убили Фабриса. Мне невмоготу здесь больше работать. И дело даже не в том, что очень устаю: я просто не могу видеть, как нацисты каждый день смеются и развлекаются, когда мой мальчик лежит в могиле. Мне даже язык их противен. Я должна уйти.

— Понимаю, — грустно кивнула Оливия. — Но как же вы будете жить?

— Мы уедем из Парижа вместе с сестрой. Вернемся в деревню, там деньги не нужны. Заведем пару кур, посадим несколько грядок с овощами. И будем вспоминать тех, кого с нами уже нет. — Она наконец оставила букет и повернулась к Оливии со слезами на глазах: — Мне грустно расставаться с тобой.

Оливия тоже заплакала, обняла Мари-Франс и тихо пообещала:

— Я буду вас навещать.

— Да, обязательно. Расскажешь, что нового происходит в отеле и в нашем прекрасном городе. А я тебе расскажу, как гусеницы едят мою капусту. — Она погладила девушку по щеке: — Ты займешь мое место экономки.

— Но есть люди опытнее меня, — возразила Оливия, утирая слезы.

— Вот только ни у кого из них нет твоего ума и умения общаться с людьми. Я сама порекомендую тебя месье Озелло. — За последние месяцы Мари-Франс сильно постарела. Волосы у нее совсем поседели, а некогда гордая прямая спина сгорбилась. — Если бы Господь благословил вас с Фабрисом ребенком, мне еще было бы ради чего жить, девочка.

Оливия вздрогнула. Она так и не рассказала Мари-Франс о своей недолгой беременности.

— Простите.

— А теперь я понапрасну трачу свои последние годы. Мне хочется покоя.

— Надеюсь, вы его найдете.

— Я вижу гнев в твоих глазах, — произнесла женщина уже тише. — И понимаю, как тебе тяжело. Ты обязательно встретишь хорошего человека. — Она прижала пальцы к губам Оливии, не давая возразить. — Ты попросту должна его встретить. Эта война когда-нибудь закончится, а тебе надо жить дальше.

Оливия медленно шла к оставленной стопке белья и думала о том, как ей будет одиноко без Мари-Франс. Девушка давно заметила, какой уставшей последнее время выглядит мать Фабриса. Оставив Париж и вернувшись в родную деревушку в Оверне, бедная женщина со временем сумеет обрести покой. Но ничто на свете не вернет ей былое счастье. Больше всего Оливию опечалили слова Мари-Франс о внуках. Их ей не видать, ведь судьба забрала у бедняжки обоих детей, а сестра так и не вышла замуж.

Оливия отвезла белье в прачечную и только собиралась загрузить его в отверстие спускного желоба, как внезапно ее со всей силы ударили по затылку. Девушку отбросило вперед, и она выронила белье, которое не успела донести до люка. Оливия не вскрикнула только потому, что была оглушена и успела лишь схватиться за холодный фарфор раковины, чтобы не упасть. Первым делом у нее мелькнула мысль, что один из охранников нашел «Минокс», спрятанный за трубами именно здесь. Но тут мощные руки схватили ее и отшвырнули в сторону, и девушка увидела Хайке Шваб.

Хайке была крупнее и сильнее, и у Оливии не было бы шансов против немки даже при обычных обстоятельствах, а после первого предательского удара девушка и вовсе превратилась в безвольную куклу. Немка тяжело дышала. Склонившись разгоряченным, потным лицом к Оливии, она прошипела:

— Ты решила, что можешь не обращать на меня внимания? — Ее пальцы цеплялись за пуговицы форменного платья девушки, стараясь добраться до груди; дыхание нестерпимо смердело. — Решила игнорировать меня? Я тебе покажу, кто здесь начальник!

Происходящее не имело никакого отношения к фотоаппарату. Оливия поняла, что ее попросту собираются изнасиловать.

Навалившись всем весом на жертву, Хайке прижала ее к каменному водоотводу, впившемуся Оливии в спину. Девушка попыталась позвать на помощь, но немка широкой ладонью зажала ей нос и рот, перекрывая доступ кислорода. Когда воздуха совсем не осталось, Оливия в отчаянии попыталась вцепиться в лицо нападавшей ногтями. Однако немка ловко, по-боксерски уклонилась, лишь усилив хватку. Хайке прекрасно знала, как обездвижить человека и подчинить его себе. Все это время свободной рукой она старалась задрать подол платья Оливии и забраться ей под нижнее белье, приговаривая: