— Не глупи. — Он забрал у Арлетти бокал и поставил на стол, а потом лег на нее сверху, раздвигая ей бедра коленями. Он уже был готов к следующему раунду.

— Ты немец до мозга костей, — промурлыкала она. — Стоит только заговорить про охоту, как ты готов стрелять.

— Я готов любить тебя. Остальное меня не интересует.

Ей нравилась ненасытность Ганса-Юргена, его молодой пыл и выносливость. Ее уже давно, со времен далекой юности, не любили с такой страстью. Прежние любовники актрисы, возможно, были нежнее и искуснее, однако их чувства казались эфемерными. Зеринг умел проявлять мягкость — но не в постели. Он был однозначно образованнее и воспитаннее Арлетти — но не в постели. Он мог быть задумчивым и лиричным но не в постели. А в постели он неизменно удивлял актрису безудержным пылом и неутомимостью.

Она закрыла глаза и отдалась своему Фавну, который стремительно превращался в неистового быка.

Когда вошла Хайке, Оливия, убиравшая номер, инстинктивно отпрянула, шагнув за кофейный столик. Ее маневр не ускользнул от внимания немки, и та усмехнулась.

— Можешь больше от меня не прятаться.

— Чего ты хочешь?

— Ничего. Только сказать auf Wiedersehen[44]. — Она внимательно изучала Оливию черными поросячьими глазками. — Будешь по мне скучать?

— Ты уходишь? — удивилась Оливия.

— Я увольняюсь из «Ритца». Только теперь по своему желанию: нашла место получше.

Оливия постаралась скрыть свои чувства и удержалась от вздоха облегчения. Теперь можно забыть и о страхе перед Хайке, и о перспективе расправы с ней.

— Я рада за тебя.

— Еще бы. Ты сможешь заниматься своими темными делишками, и за тобой некому будет присматривать. Но рано или поздно ты допустишь ошибку, и тогда берегись.

— Ничем таким я не занимаюсь.

— Так я и поверила. Ты не донесла на меня Озелло после того случая в прачечной?

— Нет.

— Почему?

— Это личное дело. — Впрочем, Хайке не знала, что Оливия все же рассказала о нападении, причем тому, кто мог наказать Шваб гораздо строже, чем месье Озелло. — Не хотела, чтобы у тебя были неприятности.

Хайке склонила голову к плечу.

— Или тебе понравилось? Совсем чуть-чуть.

— Нет, ни капельки.

— Может, ты все же меня любишь? Чуть-чуть.

Оливия постаралась поскорее отвлечь немку:

— А что за новое место?

Хайке многозначительно помолчала.

— Я вступаю в ряды гестапо.

— Тебе подходит такая работа, — ровно произнесла Оливия.

— Да, подходит. Я уже давно работаю у них секретным агентом. А теперь мне предложили перейти в штат. Дел невпроворот. Мне выдадут форму и собственную машину. Думаю, мне понравится на новой должности.

— Уверена в этом.

— Если хочешь, заходи ко мне. Гестапо размешается на авеню Фош. Впрочем, ты и сама знаешь. — Хайке усмехнулась. — Но лучше приходи просто в гости, Блондхен. Следи, чтобы я не обратила на тебя внимание по долгу службы. Я-то буду только рада, а вот тебе не поздоровится. — Она нагло помахала широкой ладонью: — До скорой встречи.

Когда Хайке ушла, у девушки закружилась голова от облегчения. У нее словно камень свалился с плеч. Теперь жизнь станет гораздо легче. Во всяком случае, Оливия на это надеялась.

Пятичасовой чай был одной из любимейших традиций Геринга, потому что приходился на лучшее время дня. К этому моменту рейхсмаршал обычно успевал заключить крайне выгодные сделки с торговцами предметами искусства, а благодаря таблеткам настроение у него поднималось и депрессия отступала.

Ритуал чаепития Сезар Ритц в свое время привез из Лондона, и французская версия традиционного английского файф-о-клока прижилась в Париже. Геринг любил приглашать гостей на чай к себе в номер, где играл роль щедрого хозяина и с удовольствием хвастался последними приобретениями.

Вот и сегодня в центре гостиной на постаменте поблескивала в предвечерних лучах солнца деревянная раскрашенная фигура обнаженной женщины в полный рост, с молочно-белой кожей и струящимися золотисто-рыжими волосами. Статуя XVI века изображала Марию Магдалину; поговаривали, она похожа на полногрудую вторую жену Геринга, Эмми. Этот шедевр исключительной красоты Геринг добыл в Лувре.

Скульптура называлась La Belle Allemande, как объявил Геринг гостям, «Прекрасная немка», и в ближайшее время он планировал отправить ее на родину, дабы народ Германии по достоинству оценил статую.

Гости Геринга выразили приличествующее ситуации восхищение. Мужчины были в военной форме, женщины разряжены по моде, недоступной для тех, кому не повезло оказаться внутри избранного круга. Разглядывая собравшихся, Оливия невольно заметила, что среди них почти нет красивых людей, за исключением одной пары, которая сразу привлекла ее внимание.

Девушка хорошо знала обоих. Мужчина, майор Зеринг, с озорным лицом и темно-голубыми мечтательными глазами, жил в «Ритце». А женщина, которая его сопровождала, была известной французской актрисой Арлетти. Она была намного ниже ростом своего спутника и отличалась особым французским шармом. Ее прекрасное лицо напоминало цветок на длинном стебле-шее; оно светилось изнутри. В кино актрисе доставались роли аморальных, доступных особ, и, судя по всему, в жизни она подтверждала свое амплуа. Ее интрижка с Зерингом служила излюбленной темой для парижских сплетников. Оливия знала, что пара проводит ночи здесь, в «Ритце», ужинает вместе, выходит в свет и не обращает ни малейшего внимания на кривотолки.

Однако сейчас актрисе явно было неуютно. Вместе с любовником она беседовала с Герингом, который выглядел особенно жирным в белой парадной форме с коллекцией орденов и медалей, позвякивающих на необъятной груди. Геринг был в прекрасном настроении и постоянно разражался квакающим смехом. Но улыбка Арлетти казалась натянутой; актриса застыла перед рейхсмаршалом, сцепив руки за спиной, как школьница в кабинете директора.

Геринг дал знак Оливии подавать чай, напитки и канапе. Дел у горничной хватало, публика с удовольствием накинулась на угощение. Немцы одерживали победу за победой в России, захватив на прошлой неделе триста тысяч военнопленных, и присутствующие офицеры пребывали в приподнятом настроении. Возможно, их радости способствовал еще и тот факт, что они сейчас праздновали достижения армии в Париже, а не в окопах под Сталинградом. Гости поглощали закуски, предложенные Герингом, с таким аппетитом, что подносы мгновенно пустели, и Оливия совсем сбилась с ног.

Когда она проходила мимо Геринга, он вдруг протянул руку и остановил ее, схватив за плечо.

— А это моя маленькая шведка, — заявил он, представляя ее Зерингу и Арлетти. — Настоящий шедевр, правда? Только посмотрите на это милое личико: невинна и чиста, как юная мадонна Дюрера или Гольбейна.

Оливия смущенно переминалась с ноги на ногу, не выпуская подноса. Зеринг бросил на девушку мимолетный взгляд из-под тяжелых век и тут же отвернулся, явно не заинтересовавшись шведкой, которую к тому же неоднократно видел в отеле. Но Арлетти рассматривала ее с любопытством, кажется радуясь возможности отвлечься от рейхсмаршала.

— Ты действительно красавица, — сказала она. — Тебе стоит играть на сцене.

— У меня нет актерского дара, мадемуазель.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать четыре, мадемуазель.

— Ты шведка?

— Да, мадемуазель.

— И давно ты во Франции?

— С тридцать восьмого года.

— А как тебя занесло в Париж?

— Приехала учиться живописи. Но, похоже, мне и тут не хватило таланта.

На Арлетти было легкое платье с маками, которое подчеркивало стройность ее фигуры. Актриса наконец расцепила руки, и Оливия заметила, что на тонких пальцах, усыпанных мелкими веснушками, совсем нет колец. Арлетти достала из сумочки изящный золотой портсигар, украшенный бриллиантами, и взяла сигарету. Зеринг тут же щелкнул зажигалкой. Его спутница выдохнула дым в сторону.