Квартиру старушки окутывал пар с ароматом требухи, которую она варила на плитке. Соседка подошла к шкафу и принялась рыться внутри.

— Ласло попросил хорошенько спрятать подарок. Сказал, что ты обязательно придешь. Куда я ее положила? А, вот же она, прямо у стенки.

Она протянула Оливии маленькую картину в раме. На холсте была изображена сидящая возле окна молодая женщина со светлыми волосами и голубыми глазами. Оливия поняла, что держит в руках собственный портрет, хотя не могла вспомнить, чтобы для него позировала. Наверное, Вайс писал по памяти или делал наброски, пока она занималась своей работой. В полотне безошибочно узнавался свободный, насыщенный жизнью и светом стиль художника, а лицо девушки лучилось надеждой и невинностью. Сквозь слезы Оливия разобрала подпись на обороте: «La Suedoise», «Шведская девушка».

Доктор Бланке принял Шанель с холодной официальностью. Встреча проходила в отеле «Мажестик», огромном дворце на авеню Клебер, где Коко когда-то бывала на роскошных праздниках и приемах. Теперь там размещалось немецкое командование. Именно там окопался доктор Бланке, неустанно руководя конфискацией собственности евреев — от заштатных пекарен до крупных фабрик.

Курт Бланке и в прошлую встречу не показался благодушным, а теперь от него веяло просто арктическим холодом. Когда адъютант проводил Коко, Шпаца и Рене в его кабинет, адвокат бросил на них лишь мимолетный взгляд, блеснув очками, и указал на три жестких стула перед его столом, продолжая что-то строчить.

Коко села на средний стул, а Рене де Шамбрюн и Шпац фон Динклаге, надевший ради такого случая серую военную форму вермахта, устроились по бокам от нее. Коко была в платье из кремового кружева, сшитом по ее эскизу.

Со стены над столом на них смотрели портреты Адольфа Гитлера, Германа Геринга и Генриха Гиммлера. Противоположную стену украшал флаг с огромной свастикой.

Долгое время в кабинете раздавался только скрип пера о бумагу. Коко наблюдала за адвокатом с растущим раздражением. Ей не терпелось узнать, как продвигается ее дело с Вертхаймерами. Наконец Бланке надел колпачок на ручку, сложил бумаги в папку и поднял взгляд на посетителей.

— Ваш иск отклонен, — коротко объявил он.

Коко чуть не вскочила со стула. После всех переживаний, после мук совести и чувства вины она ожидала чего угодно, только не этого.

— Что вы имеете в виду?

— Вами изначально были предоставлены неточные сведения, — ответил гестаповец. — Братья Вертхаймеры ныне проживают в Соединенных Штатах. Компания, производящая духи, находится в собственности Феликса Амио, президента SECM[43]. Профессор Амио — ариец, конфискация принадлежащих ему активов невозможна.

— Но это же просто прикрытие! — взорвалась Коко. — Типичный трюк Вертхаймеров!

— Профессор Амио, — продолжил доктор Бланке, — владеет несколькими патентами на тяжелые и легкие бомбардировщики, которые производит его компания. Он друг и соратник Германа Геринга, вместе с которым занимается реализацией многих проектов люфтваффе.

— Что?

— Сейчас он строит транспортные и военные самолеты для Германии.

— Возмутительно!

Рене де Шамбрюн, уже догадавшийся, в какую сторону дует ветер, стал шептать ей на ухо:

— Коко, ничего не поделаешь. Придется отступить.

— Тебе легко отступать, — огрызнулась она. — Это не твои деньги! — Когда модельер снова обратилась к доктору Бланке, голос у нее дрожал: — Вы хотите сказать, Геринг якшается с этими евреями?

Шпац торопливо схватил Коко за руку, чтобы заставить ее замолчать. Доктор Бланке всего лишь приподнял бесцветные брови, но от этого его гримаса не стала менее угрожающей.

— Советую вам следить за своим языком, мадам, — отчеканил он.

Де Шамбрюн тоже положил руку на плечо Шанель, но она стряхнула ее.

— Я пришла к вам за помощью, а вы хотите сказать, что меня опять обокрали?

— Коко, — пробормотал де Шамбрюн, — ради бога, замолчи.

— Не буду молчать! — взорвалась она. — Это немыслимо!

Доктор Бланке тоже позволил себе проявить эмоции. Его и без того тонкие губы еще больше сжались.

Я оказался в крайне неудобном положении перед рейхсмаршалом. И жалею, что не получил всей информации до того, как начал действовать. Будь обстоятельства известны мне заранее, я не стал бы противоречить интересам Германа Геринга. Должен вам сообщить, что шансов на успешное разрешение этого дела не существует.

— Но вы обещали!

— Дорогая, — быстро заговорил Шпац, — евреи обезопасили свое состояние, и теперь оно находится под зашитой Геринга. Здесь доктор Бланке ничего поделать не может.

Коко умоляюще протянула руки к адвокату:

— Я дала вам двадцать миллионов франков!

— Вертхаймеры предоставили в распоряжение рейхсмаршала сумму в пятьдесят миллионов франков.

— Пятьдесят миллионов? — повторила потрясенная Шанель, осознав, что Пьер Вертхаймер снова ее обсчитал, обхитрил и обошел, выдвинув более выгодное предложение. — А как же мои деньги?

— Средства, переданные вами гестапо, израсходованы. Всего доброго.

Коко открыла рот, чтобы возразить, но, к большому облегчению фон Динклаге и де Шамбрюна, не смогла издать ни звука.

Рене де Шамбрюн поблагодарил доктора Бланке за уделенное время, а фон Динклаге отсалютовал, после чего мужчины подхватили под руки свою оторопевшую спутницу и вывели ее из кабинета, не проронив больше ни слова.

Когда они уже спускались по ступеням крыльца, к Шанель вернулся дар речи.

— Я рыдала от жалости к этому мерзавцу Вертхаймеру! — прошипела она сквозь зубы. — Рыдала! А он меня снова обхитрил!

— Геринг хочет с тобой познакомиться.

Арлетти открыла глаза.

— Зачем?

Зеринг рассмеялся.

— Странный вопрос. Все хотят с тобой познакомиться.

Они лежали в постели в его номере, все еще не размыкая объятий после бурного соития. Кожа Зеринга поблескивала мелкими капельками пота, а Арлетти, как всегда, сохраняла прохладную отстраненность, несмотря на страсть, которой только что отдавалась. Она приподнялась на локте, чтобы дотянуться до бокалов с шампанским, которые стояли на прикроватной тумбочке. Любовник воспользовался этим, чтобы поцеловать ее в грудь, и актриса зарылась лицом в его шевелюру. Арлетти испытывала к этому мужчине почти материнские чувства, которые удивляли ее саму. У нее не было детей, не было даже желания их иметь; видимо, теперь подавленная тяга к материнству проявилась в желании называть Зеринга Фавном и окружать заботой и лаской.

— Он знает о нас? — спросила Арлетти.

— Разумеется.

— Отношения между немецкими служащими и французскими женщинами строжайше запрещены.

Он взял бокал с шампанским у нее из рук.

— Запрещены, но далеко не строжайше, моя дорогая Лань. Достаточно посмотреть вокруг.

— Между простым солдатом, заведшим французскую подружку, и нашими отношениями существует принципиальная разница. Ты сам слышал, как шушукались в зале, когда мы на днях пришли в театр.

— Тебе показалось.

— Вряд ли. Я боюсь Геринга.

— Не стоит. Он очень хорошо ко мне относится, еще со времен Испании. Я его протеже, я ведь говорил. — Ганс-Юрген жадно выпил и протянул ей бокал, чтобы она наполнила его снова. — И он сам пригласил нас на чай в свой номер. Ты очаруешь рейхсмаршала.

— Неуверена.

— Почему ты так пессимистично настроена?

— Я уже назвала причину. К тому же я старше тебя на десять лет. Да и репутация у меня не лучшая.

Зеринг улыбнулся.

— Да, ты действительно старая и коварная хищница.

— А ты просто Фавн на слабых ножках, припавший к моей груди в поисках молока. Будь я твоим отцом или тем, кто питает к тебе отеческие чувства, я бы с большим подозрением отнеслась к такой «лани». А то и взяла бы лук и пустила стрелу прямо ей в сердце