Она не ответила, но ее рука, словно обладая собственной волей, развернулась ладонью вверх, и тонкие пальцы сплелись с пальцами Зеринга.

Музыка была восхитительной, нежной и удивительно французской, заставляющей струны души трепетать. Губы Ганса-Юргена приблизились к уху актрисы.

— Не передать, как мне хочется тебя поцеловать. Даже голова кружится. Когда ты смотришь на меня вот так, из-под полуопущенных век, и улыбаешься уголком рта, я с трудом удерживаюсь от того, чтобы схватить тебя и на глазах у всех покрыть поцелуями.

Ей хотелось высмеять его признание, прозвучавшее на идеальном французском, и в то же время она чувствовала, как все ее существо завибрировало в ответ, словно натянутая струна отзвука камертона. Она успела забыть, что способна на такие чувства. Арлетти чуть повернула голову, подставляя щеку его губам.

— Лань, — шептал он. — Моя Лань. Твоя кожа пахнет жасмином.

Арлетти не могла вспомнить такого ощущения счастья даже в юности. Оно пьянило, лишало дара речи. Высоко подняв голову, она чувствовала его теплое дыхание на шее, и это мягкое тепло струилось по плечам, растекаясь все ниже, по бедрам, по всему телу.

Первая половина концерта промелькнула словно в забытьи. В антракте зрители, находившиеся в ложе, встали и вышли в коридор, чтобы раскланяться со знакомыми. В ложе остались только Арлетти и Ганс-Юрген, не сводящие друг с друга зачарованного взгляда.

— Такое ощущение, будто в меня ударила молния, — пожаловался он, касаясь рукой лба.

— Откуда ты узнал, как ответить на вопрос про яйцо?

— Просто догадался, что ты могла сказать Жози.

— Ты очень догадлив.

— Мне кажется, я знал тебя всю жизнь.

Она криво усмехнулась.

— Потому что ты видел меня на экране полуголой?

— Если бы я думал, что дело в этом, то бежал бы от тебя куда глаза глядят. Меня не привлекают интрижки.

— Но они у тебя были?

Зеринг подался вперед, чтобы зажечь сигарету, которую она взяла.

— Таких еще не было.

Арлетти выдохнула дым и нервно рассмеялась.

— Так у нас интрижка?

— Я должен с тобой увидеться. — Тонкое чувственное лицо Зеринга напряглось. — Увидеться наедине, без Жози с ее хитрой улыбкой и всех прочих.

— Надо же.

— Поужинай со мной. В «Ритце». Там мы сможем поговорить.

Она задумалась. Посещение «смешанного» ужина в частном доме — это одно, а вот появление на публике с непоследним представителем оккупационных властей — совсем другое. У такого шага определенно будут последствия. Но неумолимая волна радостного опьянения смыла все сомнения.

Их с Зерингом словно окружал сияющий кокон счастья. Одна мысль о том, чтобы его разрушить, была для нее невыносима. Ну и что с того, что Фавн немец и на десять лет моложе ее?

— Хорошо.

— Я тебе позвоню.

— Я остановилась в «Ланкастере», триста восьмой номер.

В ложу стали возвращаться остальные, и к паре уже спешила Жози в облаке золотистого шелка.

— Что это вы так горячо обсуждаете? — спросила она с той самой хитрой улыбкой, о которой говорил Зеринг.

— Оплакиваем смерть эпохи романтизма, — ответил Ганс-Юрген… — Нам обоим Шабрие кажется невероятно милым по сравнению со сложными структурами Шёнберга[36].

Жози рассмеялась.

— Но ведь вы, нацисты, выгнали Шёнберга в Америку, так что о нем теперь можно не беспокоиться. — Она с шелестом уселась между ними и внимательно оглядела обоих. — Должна признаться, вы прекрасно смотритесь вместе. Одна из пресловутых волшебных комбинаций, как клубника и сливки.

— Или майонез и вареные яйца, — отозвалась Арлетти.

Пришел Абец и заговорил с Зерингом по-немецки. Жози наклонилась к Арлетти и зашептала:

— Тебе понадобится квартира.

— Правда?

— Отели удобны, но для любовников слишком публичны.

Услышав эти слова, Арлетти выгнула брови, но Жози не обратила на это никакого внимания.

— У меня есть для тебя чудесная квартирка. Она принадлежит одной моей американской подруге, которая покинула Францию в начале войны. Она будет только рада сдать тебе свое гнездышко.

Арлетти вернулась в «Ланкастер» далеко за полночь. После концерта общество отправилось на поздний ужин, где к ним присоединилась еще одна компания. Было много шума, смеха и выпивки. Актрисе удалось перекинуться с Зерингом лишь парой слов. А еще она едва терпела, когда тот уделял внимание другим. Он был так хорош собой! И когда Арлетти видела, как он с кем-нибудь говорит, в ней просыпалась жгучая ревность.

Ревность! Разве она способна на нее, всегда такая холодная и равнодушная? Она бывала во многих постелях, но ни одно из этих приключений не затрагивало душу. Но сейчас, стоило Зерингу улыбнуться другой женщине или обратить на нее свои печальные глаза, сердце Арлетти разрывалось на части.

Она почти разделась, когда зазвонил телефон. Актриса взяла трубку.

— Как бы я хотел быть сейчас с тобой, — произнес хрипловатый голос.

— Как и я.

— Ты еще одета?

— В одном белье.

— Боже, помоги мне.

— Тебя ждет разочарование, Фавн. — Арлетти посмотрела на свои ноги в черных шелковых чулках. — Я уже немолода. К тому же мне говорили, что я неуклюжа.

— Кто тебе это сказал?

— Те, кто меня видел.

— Мне невыносимо представлять тебя с кем-то другим. — Его голос стал грубее и глуше.

— Меня может та же болезнь. Не беспокойся. Я одна.

— Можно приехать к тебе?

— Нет.

— Ты меня не хочешь?

— Хочу. Но я собираюсь уснуть и увидеть тебя во сне. В безумном глупом сне, от которого мне не захочется очнуться.

— Лань…

— Мой Фавн.

— Мне нравится, когда ты так меня называешь.

— Ты не просто фавн. Ты бог Пан. У тебя его лицо. Наверняка и рожки тоже есть. В тебе явно сквозит чертовщинка.

— Ты правда будешь моей?

— Посмотрим. — И она положила трубку, едва дыша.

Они с Зерингом обменялись банальными фразами, которые звучали миллионы раз из уст миллионов любовников, но для нее они обладали таким эротическим зарядом, что она с трудом держалась на ногах. Голос Ганса-Юргена все еще звучал у нее в ушах — хрипловатый, полный желания. В номере вдруг стало невыносимо жарко, и актриса метнулась на балкон. Луна еще не взошла; значит, никто не разглядит маленькую фигурку посреди темного города. Она лишь еще одна тень в мире теней. Арлетти рухнула в кресло и зажгла последнюю на сегодня сигарету.

Господи, помоги ей. Помоги им обоим.

Она медленно раздвинула ноги, будто принимая любовника, и почувствовала, как бедра с невыносимой нежностью ласкают холодные пальцы ночи. Арлетти опустила затылок на спинку кресла и закрыла глаза. Сигарета упала на пол и потухла на мраморных плитках пола.

Оливия раньше не встречалась с Бланш Озелло, женой управляющего, поэтому, услышав от одного из официантов, что мадам зовет ее к себе, очень удивилась. Мадам Озелло ненавидела нацизм, и это ни для кого не было секретом. Она даже совершила своего рода подвиг: когда ее затолкали в грузовик и увезли в гестапо, Бланш благодаря своему обаянию — или наглости — вернулась оттуда в «Ритц» на «мерседесе».

Сорока с небольшим лет, жизнерадостная и подвижная, она осветляла волосы, подводила большие грустные глаза в стиле 1920-х годов и не жалела помады. Сейчас стройная женщина была одета в американские расклешенные брюки с высокой талией, предмет жгучей зависти Оливии.

— Заходи, детка, — сказала она, как только Оливия заглянула в дверь. — Дай-ка на себя взглянуть. — Нацепив очки в золотой оправе, Бланш взяла девушку за руку и подвела к окну. Всмотревшись, она кивнула сама себе. — Нуда. Чистейшая арийская кровь.

Оливия, которой уже надоела подобная оценка, сморщилась.

— Я американка, как и вы, мадам Озелло.

— О, я знаю. Не сердись. И будь благодарна судьбе за светлые волосы и красоту. И то, и другое в наши дни — настоящее сокровище. И зови меня Бланш. — Она сняла очки и в задумчивости постучала ими по подбородку, глядя на Оливию. — Говорят, ты нравишься Герингу.