— У тебя хороший французский. — Арлетти снова обратила на девушку огромные, сияющие и очень умные глаза. — И акцент почти не слышен.

Оливия с радостью отошла бы от них, но Геринг продолжал держать ее за плечо.

— В Швеции до сих пор можно встретить чистейшие расовые образцы, — заявил он, возвращаясь к одной из своих любимейших тем.

Зеринг, явно не раз слышавший подобные рассуждения, вежливо кивнул, в то время как актриса продолжала рассматривать лицо Оливии.

— Значит, ты бросила живопись. Должно быть, решение далось тебе нелегко. Отказываться от мечты всегда больно.

— Да, но голодать все же хуже, — заметила Оливия, и Арлетти коротко рассмеялась, показав идеальные зубы.

— Да, голодать однозначно хуже. Ты, наверное, скучаешь по матери и отцу, оставшимся в Швеции?

— Да, мадемуазель.

— Я уже видела тебя в отеле, — добавила Арлетти. — Ты слишком умна, чтобы оставаться горничной. Найди себе другую мечту.

Оливия наконец почувствовала, как хватка Геринга ослабла, и тихо ускользнула. Наполнив поднос закусками и напитками, она снова начала обходить гостей.

Прием продолжался до самого вечера. La Belle Allemande пользовалась большим успехом и, словно в ответ на признание, одаряла целомудренной улыбкой каждого, кто проходил мимо. Официанты то и дело привозили свежие тележки с угощением. Наконец румянец на щеках Геринга начал бледнеть, и рейхсмаршал стал выказывать признаки усталости. Избыточный вес не позволял ему проводить много времени на ногах: коленные суставы реагировали нарастающей болью. Гости один за другим откланивались, освобождая место в императорском номере для свежего воздуха и лучей вечернего солнца.

Оливия видела, как Арлетти и Зеринг прощались с Герингом. Пара ушла вместе с большой группой гостей, после чего номер сразу опустел. Девушка стала обходить гостиную, проверяя, нет ли забытых вещей, как ей и предписывалось обязанностями горничной. Ее внимание привлек золотой блеск на стуле, и она тут же узнала портсигар Арлетти с узором из бриллиантов в форме листьев. Девушка взяла вещицу, мимоходом удивившись ее тяжести, и поспешила в коридор.

Заметив мелькнувшее среди офицерской формы платье в маках, она бросилась следом.

— Мадемуазель! Ваш портсигар!

Арлетти обернулась.

— О, благодарю. — Она взяла портсигар. — А ведь ты не шведка, — тихо добавила она, когда девушка уже повернулась, чтобы уходить. — Я актриса и разбираюсь в акцентах. Ты американка.

Оливия застыла.

— Я.

— Не беспокойся. Очень мало кто догадается. И где же я оставила портсигар?

— На стуле у окна.

Арлетти поморщилась.

— Фрейд говорит, что мы ничего не делаем случайно.

— Вы о чем, мадемуазель?

— Он ненавидит этот портсигар. — Ей не потребовалось уточнять, о ком идет речь, потому что ее спутник стоял прямо за ними, беседуя с другими офицерами. — Эту вещицу от Картье мне подарил другой мужчина, задолго до нашего знакомства с Зерингом. Того мужчины уже нет в живых, но его герб изображен на крышке. — Она показала Оливии эмалевую вставку с дворянским гербом. — Поэтому он терпеть не может, когда я им пользуюсь.

— Сожалею, мадемуазель.

— Здесь почти фунт золота, вещь очень дорогая, но я не поэтому храню ее. Мне дороги связанные с ней воспоминания. Именно этим портсигар ему и неприятен.

Арлетти подняла взгляд больших грустных глаз на Оливию. В этот момент между ними возникла какая-то странная связь, более похожая на сопричастность. Обе поняли, что каждая из них играет свою роль, но не находит в ней счастья.

— Что болтают люди у меня за спиной? — спросила Арлетти.

— Одни злятся, другие только делают вид.

— Называют шлюхой и вражеской подстилкой?

— Иногда. Но еще говорят, что это никого не касается.

— Всех все касается, — устало бросила Арлетти, закуривая еще одну сигарету. — Похоже, ты нравишься Герингу.

— Только я не понимаю почему.

— А вот я понимаю. Но тебе, разумеется, лучше и дальше оставаться шведкой. Будь осторожна.

— Спасибо, я стараюсь.

— В молодости я тоже работала горничной. Хотя отель был не таким роскошным, как «Ритц». Полагаю, ты не сталкивалась с проблемой вшей?

— Вы удивитесь разнообразию питомцев, которых гости привозят с собой, — дипломатично ответила Оливия.

— Вот как? Так или иначе, не могу сказать, что мне нравилась эта работа. Но она многому учит.

— Да, тут вы правы.

— Дорогая, — окликнул ее Зеринг, — мы тебя ждем.

Арлетти улыбнулась Оливии:

— Удачи.

Девушка проследила, как стройная фигура актрисы исчезает в коридоре, и вернулась к своим обязанностям.

— О чем ты говорила с этой шведской девочкой? — спросил Зеринг, пока они шли по направлению к саду.

— Я забыла портсигар, она мне его принесла.

Ганс-Юрген поморщился.

— Чертова штуковина. Тебе повезло, что Геринг не нашел его первым. Он вполне мог бы присвоить такую безделушку.

— Похоже, он присвоил и шведскую девочку.

— У него вообще странный вкус.

— Здесь нет ничего странного. Она хороша собой. И я нашла ее очень интересной.

— Неужели? — иронично приподнял бровь Зеринг.

— Ни к чему говорить в таком тоне.

— Ив каком же тоне мне говорить?

— Нив каком. Мною Геринг не заинтересовался.

— По-моему, ты ему понравилась.

— Нет, совершенно не понравилась. Я видела это по глазам.

— Могла бы приложить чуть больше усилий, — не сдержался Зеринг.

Арлетти остановилась в дверях, ведущих в полуосвещенный сад при отеле. Компания, с которой они ушли, уже заняла столик возле фонтана и заказывали напитки. Потом они собирались идти ужинать в «Максим», популярный у немцев ресторан, а дальше — в кабаре. Еда, выпивка и развлечения были тремя столпами, на которых держалась парижская жизнь.

— Разве я приложила недостаточно усилий? — тихо спросила она.

— Ты сама знаешь, что была с ним холодна. А он раскрывается навстречу теплу. Ты ведь умеешь быть очаровательной, когда нужно.

— Наверное, мне это было не нужно.

— Не нужно понравиться второму по значению человеку Германии? А ведь он специально пригласил тебя, чтобы познакомиться!

— Сложно любезничать с человеком, руки у которого по локоть в крови.

Зеринг закатил глаза.

— Прошу тебя, Лань, не надо драмы.

— И с тем, кто радостно демонстрирует сокровища, украденные из музеев Франции.

— Идет война. Римляне свозили в Рим сокровища со всего завоеванного ими мира.

— И кем из римлян ты считаешь Германа Геринга? Нероном? Калигулой?

Зеринг нахмурился.

— Ты пытаешься меня спровоцировать.

— Разумеется.

— Зачем?

— Чтобы ты испепелил меня взглядом, кричал на меня, потащил за волосы к себе в номер, где швырнул бы на постель и взял, как римлянин-завоеватель.

Зеринг изменился в лице.

— Ты правда этого хочешь?

— Это помогло бы скрасить скучноватый вечер, — промурлыкала актриса, скользнув пальцами по ширинке Ганса-Юргена, чтобы подкрепить нужный эффект.

— Тогда пойдем, — хрипловато сказал он.

Кто-то из сидящих за столом увидел, что они собираются уйти, и крикнул:

— Зеринг! Ты куда?

Но любовники уже спешили к номеру.

Желтые октябрьские листья лежали на парижских мостовых, и некому было их подметать. Все работоспособные мужчины и так были нарасхват, а старики слишком ослабли для подобной работы. Поэтому листья оказались предоставлены самим себе и ветру, который носил их по опустевшему городу.

Предыдущий месяц принес дурные вести с фронта. В русской кампании Гитлер одерживал одну крупную победу за другой. Киев был окружен и захвачен. Пол-миллиона советских солдат попали в плен. Началось наступление на Москву.

Став экономкой самого фешенебельного этажа отеля, Оливия получила доступ к письменным столам и портфелям атташе, вот только возможностей ознакомиться с их содержимым предоставлялось меньше, чем хотелось бы. Новая должность обеспечивала свободу передвижений, однако каждое очередное задание заставляло рисковать не в пример чаще. Несколько раз в номер, где девушка в этот момент фотографировала документы, заходили неожиданные посетители. Ее спасало только всеобщее убеждение в том, что она, будучи женщиной и работницей отеля, совершенно безвредна. Нацисты считали, что безукоризненное обслуживание, которое они здесь получают, автоматически гарантирует безопасность. А еще они думали, что Сопротивление возглавляют в основном коммунисты, а поставщикам икры и шампанского можно смело доверить свою жизнь.